Из Спартановки я уезжал в хорошем настроении. Василий без сомнения человек из породы тех, на которых вся Россия держится. Таких людей надо беречь и всячески поддерживать.

Две недели сейчас это очень много, и я по дороге в Кировский это очень хорошо вижу. Основные дороги уже расчищены. Водопровод уже пришёл на Тракторный, день-два, и коммунальщики закончат работы с восстановлением центральных коллекторов водоснабжения и канализации и массово начнут восстановительные работы по разводке в районах. Город оживает, это чувствуется во всём.

Просто по факту центральной улицей Сталинграда становится будущий проспект Ленина. Сейчас это развалины нескольких улиц, но уже видна перспектива. Вдоль всех трёх заводов всё хорошо расчищено, все воронки засыпаны и укатаны. От южной оконечности «Красного Октября» проезд расчищен до того места, которое в будущем станет площадью Сталинградской Победы. Затем развалины интенсивно разбираются до будущей Комсомольской улицы через площадь Девятого января. Здесь проезд уже есть, он просто ещё не такой, как вдоль заводов.

Конечно я заехал на «Баррикады» и «Красный Октябрь». Но директоров ни на одном из них не застал. Оба были вчера вечером срочно вызваны в Москву вместе с парторгами ЦК. Видимо какое-то важное совещание, раз обоих сразу вызвали.

Отвлекать кого-либо на заводах желания не было совершенно, и я направился на наш ремонтно-восстановительный завод, который в отсутствие Дмитрия Петровича продолжал успешно работать. Там хоть можно было узнать что-то конкретное.

На заводе стоял дым коромыслом. Из Москвы пришла телефонограмма, что в ближайшие дни прибудет важная и очень многочисленная комиссия, задача которой окончательно решить судьбу собранных нами европейских подшипников и другого инструмента и различной оснастки. Телефонограмма, подписанная наркомом станкостроения СССР Александром Илларионовичем Ефремовым, поступила сегодня ранним утром и удивила всех своей непривычной формулировкой «в ближайшие дни». А дальше всё чётко: предписание подготовить для проверки всё собранное при разборке трофейной техники противника, которое должно быть разобрано по видам и стране происхождения. Работа предстояла огромная.

Прочитав её, я подумал: «Вероятно, в Москве знают, когда примерно надо ожидать возвращения из Закавказья Дмитрия Петровича, поэтому и такая формулировка: в ближайшие дни».

Я немного походил по заводу, посмотрел на горы отобранного трофейного инструмента и различной оснастки и на аккуратно разложенные по сортам подшипники. Работа проделана колоссальная, и теперь оставалось только дождаться оценки из Москвы.

Перед тем как направиться в партийный дом, я, конечно, заехал на восстановление домов Павлова, НКВД и, разумеется, обкомовского. Называть последнее здание просто обкомом было бы неправильно. В нём до войны размещался ещё и аппарат горкома, а также два исполкома: областной и городской. Громоздко перечислять все учреждения, которые в нём вновь разместятся после восстановления. Поэтому можно употреблять в отношении него словосочетание «партийный дом», например, с эпитетом «новый».

Машина медленно двигалась по разбитым улицам на которых местами еще воронки и кучи битого кирпича, которые Михаил умело объезжал. С каждым днём город становился всё более проходимым, но до нормального дорожного покрытия было ещё далеко. Впрочем, темпы восстановления радовали глаз. Ещё месяц назад здесь было сплошное месиво из грязи, обломков и покорёженного металла.

Подъезжая к дому Павлова, я невольно вспомнил всё, что знал об этом здании. Четырёхэтажный жилой дом, построенный ещё до войны, который во время боёв превратился в настоящую крепость. Сколько людей полегло за эти стены, сколько крови пролилось на каждом квадратном метре. А теперь его восстанавливают преимущественно женские руки.

Я подумал: «Хорошо бы, если Александра Максимовна сейчас там работает».

Моё желание сбылось. Она действительно трудилась на объекте вместе с большей частью своей бригады. Кроме них там работали и другие бригады. Я насчитал человек пятьдесят, а может, и больше. Это просто те, кто работа на улице. Результат их ударного труда был налицо: внешне дом уже выглядел вполне пристойно.

Все «раны» войны залечены. Следы от снарядов и пуль заделаны свежим раствором. Ещё пара дней и будет закончено внешнее оштукатуривание. Входы в подъезды отремонтированы. Новые двери, правда, пока временные, из простых досок, но это уже огромный прогресс по сравнению с тем, что было ещё недавно.

Рабочие на объекте разделены на три части: одни занимаются окнами, и один подъезд встречает меня уже полностью застеклённым. Стёкла, конечно, разного качества: где-то новые, где-то явно вставлены старые, спасённые из других разрушенных домов, но главное, что они есть. Другая группа занимается ремонтом внутренностей дома: меняет перекрытия, восстанавливает лестницы, штукатурит стены. А третья бригада строит крышу. Оттуда доносятся удары молотков и скрип досок.

Увидев меня, Александра Максимовна оторвалась от работы. Она стояла у стены с мастерком в руках, на фартуке следы свежего раствора. Заметив мою машину, она быстро вытерла руки о передник и подошла ко мне, радостно улыбаясь.

— Здравствуйте, товарищ Хабаров! — её взгляд невольно скользнул по моей Золотой Звезде, и мне сразу стало понятно, что официальное обращение «товарищ Хабаров» исключительно из-за неё.

Эта звезда накладывает определённые обязательства. Прямо хоть сам проси, чтобы тебя уволили из рядов Вооружённых сил Союза ССР. Тогда можно будет смело ходить в гражданском и не носить ордена и медали на груди постоянно. А раз официально считаешься военнослужащим, будь добр соблюдать уставы и приказы Наркомата обороны. Форма, награды, субординация всё это обязательно.

Приказа о новых правилах ношения орденов и медалей ещё нет, но уже известно, что он готовится. Более того, известно и его примерное содержание. В коридорах власти уже ходят слухи о том, каким он будет. Я хорошо представляю, в какое время живу и как легко из героев стать преступником и врагом народа. Достаточно одного неосторожного слова, одного подозрительного поступка.

Поэтому, особенно после недавнего разговора с Виктором Семёновичем, никаких вольностей. Никаких двусмысленных разговоров, не говоря уже о действиях, которые могут вызвать подозрения. Товарищ Хабаров должен быть вне подозрений. Безупречная репутация, вот что важно в эти времена.

Я отлично знаю, что маршал Жуков после войны подставился своим поведением. Трофеи, высокомерие, недостаточная скромность. Ленинградское дело тоже было с душком, имелись реальные и доказанные обвинения в нехороших делах, в злоупотреблениях, в создании своей вотчины. Поэтому моя линия поведения проста и ясна: никаких вольностей и чёткое понимание — шаг вправо, шаг влево считается побегом с расстрелом на месте. Жёсткая дисциплина во всём.

Но с Черкасовой я позволил себе ответить без всякой официальщины, по-человечески:

— Здравствуйте, Александра Максимовна, очень рад вас видеть. Ехал сюда и думал: увижу ли вас? Очень хотелось, честно говоря.

Черкасова смутилась от моих слов. Лицо её вспыхнуло румянцем, и она вся зарделась, как девчонка.

— Да что вы, Георгий Васильевич, — залепетала она, отводя глаза. — Я же не артистка какая-нибудь, не киноактриса, чтобы хотеть со мной увидеться. А всего лишь воспитательница в детском саду, простая женщина.

— Для меня вы не просто воспитательница, Александра Максимовна, — возразил я искренне. — Вы организатор и руководитель. Посмотрите вокруг, какую работу ваша бригада делает. Посмотрите на этот дом. Ведь это ваших рук дело.

Я обвёл рукой восстанавливающееся здание.

— Да что там особенного, — отмахнулась она с привычной скромностью. — Работаем, как все. Кирпич кладём, раствор месим. Ничего героического.

— Вот именно что не как все, — настаивал я. — Другие бригады работают хорошо, но ваша лучше. Это видно невооружённым глазом. И потом, мне просто хотелось узнать, как живёт ваша бригада, какие успехи. Как ваши дети, всех ли удалось пристроить в ясли и сады? Помню, как вы переживали из-за этого.