Он помолчал, слушая, затем, сидя, выпрямился.

— Доброе утро, товарищ Андреев…. Да, здесь.

Он протянул трубку мне.

— Вас, Георгий Васильевич.

— Здравствуй, Георгий Васильевич, — Виктор Семёнович тут же начал говорить по существу, не дав мне даже возможности ответить на приветствие. — Москва торопит. Институты юридически должны быть возрождены в течение трёх дней. Завтра до полуночи все предложения по кадрам: названия, кандидатуры директоров, количество факультетов и их названия, предложения по размещению.

Я посмотрел на Курочкина, слышит ли он наш разговор. Григорий Андреевич был, как говорится, весь внимание. Виктор Семёнович, похоже, рассчитывал на это и говорил очень громко, отчётливо выговаривая каждое слово.

— Крайний срок начала практической работы институтов первое июля. На первом этапе двухмесячные подготовительные курсы. Задача ясна?

— Так точно, товарищ второй секретарь, — чётко ответил я.

— Теперь дальше. Твоего скорейшего получения полного среднего образования требую уже не я, а Москва.

Виктор Семёнович уменьшил свою громкость, и я, поняв его правильно, сильнее прижал трубку телефона к своему уху.

Курочкин, надо сказать, всё понял правильно и неожиданно быстро поднялся из-за стола. Опираясь на костыли, он заковылял к двери, очевидно, желая оставить меня наедине с разговором.

— Решение о фактическом разделении будет принято в ближайшие месяц-два, — продолжал Виктор Семёнович. — Товарищ Чуянов на самом деле уже по факту отстраняется напрямую от городских дел и будет непосредственно заниматься преимущественно областью. Ты это, собственно, уже и сам видишь. Он уже какой день объезжает область. Мне открытым текстом заявлено, что первым секретарём горкома он будет чисто номинально. Так что делай выводы.

Виктор Семёнович замолчал, и я опять явственно услышал, как он листает страницы своей рабочей тетради. Шелест бумаги был отчётливо слышен в трубке.

— По поводу конкретных институтов. Наши наметки по поводу меда и политеха одобрены, но надо быстрее. Вопрос с возвращением института из Челябинска на рассмотрении, но быстрого решения ждать не стоит, да и сам процесс будет не простым, там уже набрали уральских студентов. С педом полностью наше дело. А самые сложности с сельхозинститутом. Твои подшефные хозяйства только номинально будут подчиняться районным властям. Особенно опытная станция.

Он снова помолчал.

— Я вызывал трёх интересующих нас товарищей и беседовал с ними, отдельно и вместе. В общем, ты молодец, всё всем правильно объяснил. Товарищи из Москвы открытым текстом сказали: результат, язык за зубами и, естественно, отсутствие проблем с уголовным кодексом. Кого мы там на какую должность назначим, наше дело, но и отвечать нам. Сельхозинститут будет городского подчинения.

Виктор Семёнович сделал паузу, видимо, проверяя свои записи.

— Вот теперь вроде бы всё. Хотя стой! Как я мог забыть! Послезавтра по твою душу прилетает американец, какой-то там секретарь посольства. Так что сегодня заканчивай все неотложные дела в Сталинграде, и завтра вперёд в деревню. Вот такие, Егор, пироги. Задача ясна?

— Ясна, Виктор Семёнович, — ответил я.

Товарищ Андреев засмеялся, услышав мой ответ.

— Что ты, друг мой, не весел? Выше нос и вперёд!

Я аккуратно положил трубку и впервые подумал, а не ошибся ли я, ввязавшись в такую драку. Идёт всего лишь третий месяц моей жизни в Сталинграде, а сколько разных событий уже произошло. Чуть ли не каждый день какие-нибудь глобальные новости. Кусты на моём пути так и кишат спрятанными роялями. Может, надо было отказаться от поездки в Сталинград, жил бы спокойно в Горьком. Герой войны, инвалид. Предоставили бы мне тихую непыльную работу, нашёл бы себе пассию, завёл семью. Нет, надо было встревать в такие дела, да ещё и умудрился стать фактором большой политики!

Я тяжело вздохнул. Ой, сверну себе шею. Ведь все эти уже данные авансы надо отработать. А если не справлюсь? Что тогда? Опала, в лучшем случае. В худшем, не хочется даже думать.

Мои эти недостаточно радостные и оптимистические мысли прервали одновременно зашедшие Курочкин с Машей, которая несла поднос с чаем, и Блинов, выполнивший моё поручение. На подносе я увидел четыре приготовленных стакана для чаепития, а у Блинова в руках была плетёная корзинка с печеньем. Надо полагать, что заведующий гороно на правах хозяина решил устроить небольшое общее чаепитие. Впрочем, это было кстати. Разговор предстоял долгий и серьёзный.

Маша аккуратно расставила стаканы, разлила чай из большого эмалированного чайника. Горячий напиток приятно парил, распространяя по кабинету тёплый аромат.

— Сейчас у нас будет маленький перерыв, минут двадцать, от силы полчаса, — сообщил Курочкин, усаживаясь обратно за стол. — А потом подойдут мои коллеги, и мы с вами ещё немного поработаем. И начнём с вашего личного вопроса. Вас, Георгий Васильевич, устраивает такое предложение?

Я кивнул, беря в руки горячий стакан. Сахар растворялся в чае, окрашивая его в приятный янтарный цвет.

— Вполне. Мне сейчас нужно собраться с мыслями после того разговора.

— Серьёзные новости? — осторожно спросил Курочкин.

— Серьёзные, — подтвердил я. — И работы прибавится всем нам.

Блинов молча протянул корзинку с печеньем. Я взял одно, откусил. Неплохое, видимо, из специального распределителя. В обычных магазинах такого не достать.

— Ну что ж, — Курочкин поднял свой стакан, — за работу тогда. За то, чтобы справиться со всем, что на нас свалится.

Мы чокнулись стаканами. Чай был крепкий, горячий, сладкий. Именно то, что нужно после напряжённого утра и перед не менее напряжённым днём.

За окном раздавались обычные звуки останавливающегося города: стук молотков, скрип телег, редкий гудок автомобиля. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. И мы были частью этой жизни, частью восстановления, частью будущего.

Чаепитие получилось очень душевным с изумительно приготовленным чаем. И в придачу к этому кокетливые взгляды Машеньки. Курочкин их, видимо, поймал и, кажется, решил подыграть девушке.

— А согласитесь, Георгий Васильевич, наша Машенька просто молодец, — начал он. — Я ведь без неё тут просто как без рук. Она вообще-то своей маме ассистировала, когда на неё свалилась эта обуза, временно возглавить гороно. Вот они вошли в моё положение и юная красавица осталась временно при мне работать. Она после седьмого пошла в педтехникум, по стопам родителей, как раз в начале весны кончила и вернулась домой, маме помогать и поддерживать.

Курочкин переменился в лице, и я понял, что он хочет сейчас сказать, и опередил его.

— Когда и где?

— Да здесь конечно. Был, как многие, в ополчении, где-то в районе Тракторного, ориентировочно, когда они там прорвались. Точно никто не знает ни место, ни время, все в итоге… Илья Семёнович ротой командовал. Из боя раненого вынесли, а эвакуировать не смогли. Военный Совет передал семье пробитый пулей партбилет и примерно назвал дату гибели. Хорошо что, хотя бы не без вести, как многие там.

Воцарилась, как всегда в таких случаях, тягостная пауза. Курочкин насупился и, похоже, пожалел, что начал этот разговор. У Блинова остекленел взгляд, и он стал смотреть куда-то вдаль, такое впечатление, что пытается что-то увидеть сквозь стены. У меня опять начался накат воспоминаний, но после истории с Ленькой это стало происходить немного по-другому. Похоже, и я вылечился и воспитался там, на дороге.

Обстановку разрядил я. Машенька вся сжалась и сидела, стискивая чашку с чаем, не обращая внимания на его температуру. Видно было, что ещё мгновение и она расплачется.

— Маша, а вы учитель чего? — как-то коряво спросил я, опасаясь, что, возможно, сейчас не надо об этом.

Но я ошибся. Девушка перевела дух, поставила чашку и бросила на меня благодарный взгляд.

— Начальные классы, вся арифметика и начало алгебры. У нас программа была вся математика за семилетку, но война помешала. Мы должны были учиться до июня, потом экзамены и выпуск первого июля. А нас выпустили первого апреля. Подарок был мне на восемнадцать лет, у меня день рождения второго.