Несколькими днями ранее

Ардан, снимая шляпу, поднимался по хорошо знакомой ему лестнице. Он бы, конечно, хотел и вовсе не знать ни облупившейся краски на стенах, ни резкого запаха трав и спирта, а еще местами подгнивших оконных рам, чем-то напоминающих лица лекарей, медсестер и врачей.

Нет, те, разумеется, в отличие от древесины, не гнили, просто, особенно к вечеру, тоже покрывались серой пленкой усталости и темными пятнами. Обычно – в районе глаз.

– Больше, чем визиты в госпиталь, не люблю разве что похоронки разносить, – ворчал Милар, несущий в руках пакет из недорогого кафе.

– Почему? – тут же спросил Арди. Не только из-за своей привычки постоянно задавать вопросы, но и потому, что хотел отвлечься от гнетущей атмосферы, оседавшей на одежде, коже, и, кажется, даже на волосах.

После госпиталя всегда хотелось помыться. И не только потому, что в стенах лечебницы у пациентов отсутствовала такая возможность…

– Да здесь каким-то беспомощным себя чувствуешь, – чуть погодя ответил Милар. – Ты ведь зачастую приходишь не к чужим тебе людям. Видишь, как они мучаются. Страдают. А сам сделать ничего не можешь. Хуже только с похоронками…

Арди вспомнил похожие слова Катерины из отряда Йонатана Корносского.

– А по какому принципу решают, кто именно отнесет похоронное уведомление?

Милар только пожал плечами.

– Обычно это делает начальник отдела или командир отряда, но если договориться между собой не выходит, то тянут соломинку. У кого самая короткая – тот и идет, – Милар остановился перед дверью отдельной палаты. – Либо, если на задании только двое, то несет выживший. Это ведь дело такое, Ард. Никто не любит видеть боль близких, которым ты отдаешь это… письмо.

Не дожидаясь ответной ремарки или реакции Арда, Милар постучался и зашел внутрь. Небольшая палата, рассчитанная всего на одно место, использовалась в основном для пациентов, которые могли кого-нибудь чем-нибудь заразить. А также, в случае Звездной магии, для тех, кто перенес воздействие запретной отрасли знаний.

В случае с Петром Оглановым применимы, пожалуй, были оба варианта. Именно поэтому первые три дня к нему никого не пускали. В том числе и дознавателей. Хотя, возможно, тот факт, что Огланова «поселили в отдельный номер» (как выражался Милар), был связан с тем, что выносить общество бывшего начальника следователей стражи Метрополии мог далеко не каждый.

Сам Огланов, сидя на стуле у окна, курил и стряхивал пепел прямо вниз, на кусты шиповника, высаженные вдоль стен клиники.

– И где вы, господин Огланов, умудрились достать сигареты? – Милар поставил пакет на прикроватный столик, где тот, среди множества склянок с лекарствами, смотрелся несколько несуразно.

– Там же, где и… – Петр вытащил спрятанную под ногой флягу и показательно потряс, после чего сделал глубокой глоток чего-то очень алкогольного и в равной степени дурнопахнущего. – Пожалуй, учитывая присутствие ваших не отягощенных интеллектом лиц, мой алкогольный целибат подходит к своему логическому заверш… кха-кха…

Петр зашелся в приступе болезненного кашля. Постучав себя кулаком по груди, он отхаркнул вязкую слизь и… снова затянулся. Ардан положительно не понимал таких людей, как Огланов.

А вот Милар, кажется, понимал, и даже весьма.

– Принес вам сандвич из «Мартышкиного кафе», господин Огланов.

Петр резко обернулся к ним и улыбнулся все еще частичной беззубой, но уже не такой кровавой и отталкивающей улыбкой.

– Справки по старым знакомым навел, значит? Похвально… и что там? – Он кивнул в сторону пакета.

– Двойная индейка, четыре листа салата, шесть тонких кружков помидора, две продольные половники соленого огурца, майонез, медовая горчица, черный перец и соль.

– Уважаю! – чуть было не свалился со стула Петр и, щелчком пальцев отправляя сигарету в многострадальный куст, дохромал до кровати.

Со стоном свалившись на одеяло, он с жадностью дорвавшегося до воды страдальца развернул пакет, вытащил сандвич и вгрызся в тот зубами… ну или тем, что от них осталось.

– Проклятье, – процедил он сквозь плохо пережеванный кусок. – Пообещали поставить коронки, но не раньше чем через месяц… Но даже так – все еще вкусней местной баланды.

– Господин Огланов…

– Ой, да брось ты, капитан, со своей напускной вежливостью, – скривился Петр и откинулся на подушки, попутно забрасывая ноги на столик и не заботясь, что перевернул несколько склянок. – Я знаю, что неприятен тебе, а мне твоя рожа тоже, знаешь ли, не милее утренней порции лекарств и процедур.

Милар, разом теряя всю свою сдержанность, протащил по кафелю стул и уселся напротив Огланова.

– Что, старик, трогают тебя за всякое?

– А ты не завидуй, капитан. Ты вообще женатый человек с детьми, – Огланов откусил еще один кусок сандвича и запил из фляги. – Молодой человек, а вы так и будете в дверях стоять?

Ардан не сдвинулся с места. В прошлый раз, когда они имели дело с Петром Оглановым, это едва не стоило ему жизни, так что он не испытывал особого желания снова связываться с тучным сквернословящим алкоголиком, готовым ради достижения своей цели продать кого угодно.

Удивительно, как он только не оказался в одной обойме с Пижоном и остальными представителями Шестерки.

– Понял, – кивнул Огланов. – Не могу вас винить за недоверие, Ард, но, поверьте, я почти на сто процентов был уверен, что вы выберетесь из той передряги.

– Почти, – с нажимом повторил Милар.

– Ты мне еще нотации, капитан, почитай давай. Будто сам никогда никем не пользовался.

– Пользовался, но не коллегами, – отрезал Пнев.

– А с чего ты взял, что мы с вами коллеги? – вздернул брови (вернее – бровь, так как над правым глазом у сыщика красовалась повязка на ожоге, а не густые волосы) Огланов. – То, что мы тут боремся со всякой нечистью, не делает нас однополчанами, капитан. Ой, погоди, ты ведь на фронте людей арестовывал, а не по окопам ползал, как остальные.

Милар пропустил укол мимо ушей. Ардан пока не понимал, в чем смысл этих слов, но часто слышал пренебрежительное отношение со стороны бывших солдат и военных к тем, кто им не нравился и при этом вдобавок не был на фронте. Этим страдал даже Аркар. Наверное, какая-то форма профессиональной деформации.

– Ладно, капитан, мы тут действительно одно дело делаем, так что давай оставим эту грызню до следующей встречи, – Петр отложил недоеденный сандвич и вытер пальцы о простыню. – Там, в сумке, посмотри.

Милар какое-то время сверлил Огланова неприятным взглядом, после чего поднялся, дошел до вешалки и снял с нее кожаную заплечную сумку Огланова. Потертая и помятая, она чем-то напоминала те, с которыми ходили почтальоны.

– Блокнот посмотри.

Милар выудил на свет не менее потрепанную записную книжку и вернулся обратно.

– Отлично, – Петр выхватил книжку из рук и… начал ей обмахиваться. – Ох… хорошо. Думал, сдохну от жары раньше, чем от местной кухни.

Пнев, переместив взгляд на левую коленную чашечку Огланова, потянулся к кобуре с револьвером.

– Спокойней, спокойней, – поднял руки Огланов и раскрыл книжечку. Пролистал несколько страниц и… – Мне очки нужны. Они тоже в сумке. В деревянном футляре.

Милар отстегнул хлястик кобуры и положил ладонь на рукоять.

– Я серьезно, капитан. Да и все равно ты в меня здесь не выстрелишь, и мы оба это знаем.

Милар молча встал, вернулся к сумке, достал очки и передал их Огланову.

– Вот, отлично, – тот поправил окуляры и начал водить пальцем по веренице запутанного, кривого почерка. С таким никаких шифров не надо. – После того, как мы расстались в поместье Иригова, я решил подробней заняться этой темой. Не знаю всего вашего расследования, капитан, но догадаться о том, что вы Ириговым не столько из-за детей интересовались, сколько по каким-то другим причинам – труда не составляет.

– Продолжай, – резко и обрубленно поторопил капитан.