Мы ударили вместе, выбрасывая тварь в ту тьму, из которой она пришла. Последним, что я успела увидеть, был Эррон, охваченный огнем.

А потом пришла такая боль, что я смогла лишь закрыть глаза и рухнуть в пустоту.

Какая она, эта настоящая любовь?

Я не сразу поняла, что это мой голос. Что я сама спрашиваю кого-то о том, что всю жизнь не давало мне покоя.

Мне хотелось любить и быть любимой. Найти того, с кем я разделю самое главное, самое искреннее чувство — того, с кем пойду по жизни до самого конца.

Ты же нашла ее.

Тот, кто отозвался, не был мужчиной или женщиной: голос был мелодичным и чистым. И я всей своей сутью поняла: именно от него зависит, вернемся ли мы все домой. Именно ему я должна дать правильные ответы на все вопросы.

На мгновение стало страшно, но потом страх прошел. Развеялся, будто его и не было.

Настоящая любовь, ответила я, это отдать свою жизнь за других. Не убежать, не спрятаться, не сдаться. Не предать.

Невидимый некто усмехнулся, словно ему понравился мой ответ.

Тебе было страшно? живо осведомился он.

Конечно, призналась я. Не хочу умирать. Хочу жить. Радоваться жизни. Любить Эррона, детей рожать. Но если нужно умереть, чтобы жили другие, я готова.

Где-то далеко-далеко Кеван и Ричард, который принял человеческий облик, укладывали на траву наши с Эрроном тела. Соединяли еще теплые руки — так, чтобы мы шли вместе и после жизни. Тедрос, всхлипывая, держал в руках флейту: ему еще не приходилось играть погребальную песню.

Герберт, который выбрался из болота, предлагал ободрать его полностью, забрать все листья, чтобы спасти нас — но мандрагоры не возвращают мертвых.

Это и есть настоящая любовь, — произнес невидимый некто. — И нет ее больше и сильнее. Что ж, возвращайся домой! Пусть твой сад зеленеет, разрастается и в свой срок приносит лучшие плоды.

Принц Тан запрыгнул мне на грудь — от его листьев потекло золотое сияние, и я не услышала, а поняла, что в необразимой дали мое сердце ударило снова.

Не хочу, — твердо ответила я. — Если я буду там одна, то лучше не возвращаться. Без него я не хочу жить.

Что мне делать в чужом мире, в котором нет моего дракона?

Невидимый некто негромко рассмеялся, и стало ясно: я прошла последнее испытание. И из бесконечной дали прилетели угасающие слова Эррона: что мне делать в этом мире, в котором ее больше нет?

Сейчас я спрашивал его тоже, — признался голос. — И он ответил точно так же. Что ж, вы оба сделали правильный выбор. Пусть будет так! Живите оба, радуйтесь жизни! Вы победили!

В следующий миг я уже не парила в пустоте, а сидела, хрипло дыша и вцепившись одной рукой в платье на груди, а другой — в пальцы Эррона. Мы смотрели друг на друга, не в силах оторвать глаз.

И никакой тьмы больше не было. Только солнце, свет и бескрайнее счастье.

Я и не знала, что оно может быть таким.

Когда мы шли к дворцу, тучи рассеялись, и мир залил веселый свет летнего солнца.

От провала и следа не осталось. Кеван покачал каким-то артефактом на цепочке и угрюмо сообщил:

— Общий уровень мировой магии снизился, но не критично. Мощные боевые заклинания уже не сможем использовать, но с целительскими, например, все в порядке.

У дворца нас встречали, как героев. Люди хлопали в ладоши, кричали, каждый хотел дотронуться до нас. Я даже смутилась: не привыкла к таким народным восторгам.

— Ты героиня, — негромко заметил Эррон. — Нечего тебе так опускать глаза.

Мы по-прежнему держали друг друга за руку, и я могла бы вот так идти всегда, через всю жизнь.

— И ты герой, — ответила я. — Мы все герои.

Возле дворца уже стоял какой-то дылда в форме с таким количеством орденских планок, что хоть кошек пугай. Рядом с ним топтались адьютанты, и Ричард тотчас же замедлил шаг.

— Это не за тобой, — усмехнулся Эррон. — Это секретная служба.

— Быстро же они… — пробормотал Кеван.

Мы подошли к дворцовым ступенькам, и дылда спустился к нам. Смотрел он вроде бы дружелюбно и ласково, но в то же время от него веяло холодом. И взгляд был тяжелым и цепким — когда он смотрел, казалось, что невидимая рука проникает внутрь и начинает перебирать потроха.

— Господин генерал, ваше высочество, — произнес он, нарочито игнорируя остальных, и Ричард расслабился: понял, что его не будут прямо сейчас судить за дезертирство. — Я хотел бы поговорить с вами.

— Конечно, Джеймс, — миролюбиво улыбнулся Эррон. — Что мы можем тебе рассказать?

Лицо Джеймса нервно дрогнуло, словно он с трудом сдерживал желание заорать на нас.

— Над холмами Шелтон второй раз за сутки раскрылся пролом, — произнес он. — Утечки мировой магии колоссальны. Чем подробнее вы сейчас расскажете мне о том, что, сто бесов побери, тут происходит, тем лучше будет для вас.

Принцесса Катарина обязательно вставила бы какую-то шпильку по поводу тех, кто командует в чужом доме, но я сдержанно промолчала. Адьютанты вынули планшеты и карандаши и приготовились записывать.

Эррон говорил четверть часа. Он рассказал обо всех наших приключениях, не упомянув, разумеется, мою настоящую историю. Джеймс внимательно слушал, рассматривая парк — изредка он бросал на нас пристальные взгляды, словно пытался поймать на каких-то уловках. Когда Эррон завершил свой рассказ, Джеймс вздохнул и сказал:

— Ладно, в принципе все это совпадает с информацией по датчикам. Да, министерство магии зафиксировало некое разумное существо с мощной волей, которое хотело лишить наш мир магии, но теперь его нет.

Я с трудом сдержала усмешку. Конечно, нет. Мы тут жизнью рисковали, чтобы его победить, а министерство что делало? Сидело по кабинетам и ждало?

Джеймс будто почуял, что я собираюсь высказаться, потому что посмотрел на меня и спросил:

— У вас есть какая-то информация, ваше высочество?

— Есть, — ответила я. — Но не информация, а просьба. Вчера поселок Брин-бран был разрушен, все эти несчастные лишились крова. Пусть мой государь-отец немедленно выплатит деньги на восстановление поселка. А я за это поклянусь, что никогда не появлюсь в столице.

Джеймс усмехнулся и вопросительно поднял бровь.

— А хотели появиться?

Я ослепительно улыбнулась.

— Конечно! У моей подруги Шарлотты, сестры этого отважного военного, скоро именины, хотела ее навестить.

Ричард посмотрел так, словно ему в пятку гвоздь попал. “Засыпались”, — подумала я.

— У нее именины осенью, — прищурился Джеймс, но я только беспечно махнула рукой.

— Что там до осени? Мгновения! Одним словом, мы договорились? Передадите мою просьбу?

Джеймс вздохнул.

— Удивительно: принцессе Катарине всегда было плевать на народ, но теперь она думает иначе. Хорошо! Я все передам.

Он сделал несколько шагов в сторону, потом обернулся к нам и добавил таким тоном, что у меня мурашки пошли по спине.

— И скажу вам на прощание вот что. Ничего этого не было. Никаких провалов, никаких утечек магии, — сказал Джеймс. — Если вдруг решите писать мемуары или болтать в соседних кофейнях о своих подвигах, я очень быстро отрежу вам языки. В прямом смысле.

Я рассмеялась и махнула рукой.

— Ох, ну вы и шутник! Скажете тоже: кофейни! Да тут и кофе-то только из желудей! Хотите, я прикажу голему, вам его сварят, только потом не обижайтесь, что болит живот!

— Мы все понимаем, Джеймс, — твердо откликнулся Эррон, отсекая мою болтовню. — Можете быть спокойны, никто ничего не узнает. И чем быстрее восстановят поселок, тем лучше будут заперты все рты.

Джеймс криво усмехнулся, и я сказала:

— А чего же вы хотели? Оставить всех нас без заслуженной награды?

— Всего доброго, господа, — произнес Джеймс. — Рад, что вы так понятливы.

Когда он умелся за ворота, то Тедрос вынул из воздуха свою флейту, и я подумала: как же хорошо, что жуткое божество ушло, и теперь это просто добрый мальчик и его славная музыка.

— Мне кажется, нам тут не хватает немного веселья! — сказал он и поднес флейту к губам.