Ольга плохо знала природу своей странной «зимней» магии. Она была особо сильна в месяцы до перелома года, к празднику весны практически уже не проявлялась, а в зимнее солнцестояние бабушка с того самого случая в школе просто надевала на нее блокирующий всякую магию браслет.

И как она могла отправить Владислава в открытку?

Были заклинания, запирающие в предметах, — злые, страшные, потому что запертый человек все понимал, но не мог выбраться. Но она же их не использовала, даже не знала. Она даже ничего не произнесла вслух, хотя фейри, а они тонко чувствовали любое волшебство, сказала, что она пожелала Владиславу провалиться!

Ольга зажмурилась изо всех сил и на всякий случай пожелала, чтобы ее приключение закончилось хорошо и никто не пострадал.

Было тихо. Так тихо, как может быть только в зимнем лесу в снегопад. Крупные снежинки казались диковинными мотыльками, кружившими в свете фонаря. Она потопталась в сугробе еще немного, невольно любуясь, щурясь в темное небо. Красиво и холодно. А еще из-за света фонаря темнота вокруг казалась живой.

Качнулась отяжелевшая от снега лапа одной из ближайших елей, Ольга огляделась, тревожно щурясь и пытаясь понять, показалось или и правда мелькнула какая-то тень?

Трусихой она никогда не была, но некстати вспомнились слова фейри, что кто-то может тут Владислава сожрать. А если Владислава может, так она сама окажется и вовсе на один укус.

Она торопливо огляделась, пытаясь разглядеть в мельтешении снежинок, в какую сторону он мог пойти. Едва заметная дорожка следов убегала в темноту: шаги у него были не в пример шире ее, но, кое-как удерживая равновесие и то и дело проваливалась в снег, Ольга пошла по следам.

Ноги приходилось переставлять старательно и вдумчиво, чтобы попадать в припорошенные следы, и вскоре бодрое продвижение через сугробы согрело ее, лес продолжал безмолвно выситься вокруг, а свет фонаря тепло и успокаивающе горел за спиной, подсвечивая дорожку из следов Владислава.

Но вдруг цепочка следов вильнула, огибая овраг и поваленные деревья, свет фонаря остался так далеко позади, что казался маленькой мерцающей звездочкой, и густая зимняя ночь, словно только этого и ждала, легла на ее плечи, издевательски ухнула совой где-то в вышине заснеженных елей и наполнилась тихими, на грани слышимости, звуками.

Ольга замерла, прижимая озябшие руки к груди, озираясь. Чувство опасности мурашками пробежало по коже, с холодом проникло глубже, растеклось в крови. Ольга слышала свое прерывистое, шумное из-за возни в снегу дыхание, да стук сердца отдавался в ушах.

— Кто здесь? — тихо прошептала Ольга, слова слетели с ее губ теплым облачком пара.

— Здесь-здесь-здесь-здесь, — издевательским шепотом повторило эхо, роняя клочки слежавшегося на ветвях снега в тени у корней.

Снегопад неожиданно прекратился, и, словно кто-то повернул фитиль газового рожка, на небо из-за туч вышла луна. Бледный свет рассыпался мерцающим серебром по снегу, слишком тусклый, но его хватило, чтобы пробудить тени. Они с готовностью вылезли из-под елей и потянулись к Ольге — длинные, черные на серебряном снегу, острые словно шипы. Ольга отступила на шаг, потому что ей показалось, что тени шевельнулись, а ветра не было вовсе.

По позвоночнику пробежала ледяная волна мурашек, а сердце забилось в самом горле. Она знала, что будет дальше и поспешно шагнула назад от черной когтистой лапы, которая соткалась из тени. Потом сделала еще один торопливый шаг, страх волной поднялся внутри, она сделала еще один, лихорадочно вспоминая все защитные заклинания, которые знала.

Тени клубились у нее за спиной, цеплялись за длинный подол, она развернулась и бросилась бежать. Ветки хлестали по лицу и шее, ноги увязали в сугробах, но страх липкий, черный, мутящий сознание и оставляющий только одно первобытное желание убежать как можно дальше, гнал ее вперед. Она спотыкалась о поломанные ветви, пару раз упала и ей показалось, что щиколотку, чуть выше того места, где заканчивался сапожок, обожгло холодом. Страх гнал ее, словно зайца, и она петляла между елей, чуть не потеряла совершенно мокрый сапожок в сугробе, зацепилась длинной сережкой за ветку, мочку обожгло болью, и она, прижимая руку к горящему огнем уху, оглянулась. Сквозь пелену страха и слез, с трудом различая что-либо в тусклом свете луны, она увидела черный силуэт. Тень рваными, припадающими к земле движениями приближалась к ней. Ольга отступила назад, задыхаясь от бега и колотящегося в горле сердца, и внезапно земля исчезла из-под ног.

Она летела кубарем, цепляясь подолом за ветки, снег забился в рукава, ледяными оковами обжег запястья, насыпался за шиворот, и казалось, что к горлу прикоснулась ледяная рука.

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, я вовсе не хочу умирать! Пусть оно уйдет!»

Падение прекратилось. Ольга лежала в холодном сугробе, зажмурившись и сжавшись в комок. Время шло. Перестало колотиться, как безумное, сердце, да и дыхание выровнялось, только холод пробирался под пальто и юбки, а мокрые чулки холодили кожу. Ольга осторожно открыла глаза, смаргивая снежинки с ресниц. Перевернулась на спину — медленно, убеждаясь, что ничего не сломала при падении.

Над ней раскинулось звездное небо, поддерживаемое сизыми в темноте верхушками заснеженных елей. Луна светила откуда-то сбоку и казалась большим фонарем.

Ольга села, ее колотило то ли от холода, то ли от пережитого ужаса. Руки ужасно замерзли, и она подышала на пальцы, сложив их лодочкой, и огляделась.

Овраг оказался не оврагом, а крутым, почти отвесным берегом реки. Чудо, что снега так много, что она ничего не сломала при падении!

Теперь Ольга сидела у самой кромки воды. Река несла свои холодные черные волны, разбрызгивая алмазные брызги и волоча крошево льда по берегу.

Наверху обрыва, с которого она скатилась, о чем свидетельствовала глубокая борозда в пушистом снегу, раздался треск веток, качнулись черные изломанные тени. Ольга с трудом поднялась на ноги, дрожа от холода, лихорадочно оглядываясь, но бежать было некуда: река, хоть и не широкая, но быстрая и очевидно ледяная, словно издевательски звенела льдом, перекатываясь по валунам. Два обледеневших ствола упавших деревьев не казались надежным мостком.

Она посмотрела вверх, туда, откуда раздавался треск. Черная фигура выскочила на край так быстро, что Ольга едва не бросилась в реку, гонимая страхом. Ботинки зачерпнули ледяной воды прежде, чем она поняла, что это явно не тени из ее кошмаров, а такой же человек, как она сама.

Ольга вскрикнула, предупреждая, но вскрик ее потонул в шуме реки, и человек покатился кулем вниз. Она, забыв про свой страх и даже про холод, который сковывал ноги и руки, ледяным обручем обхватывал голову (платок она потеряла где-то в лесу), бросилась к упавшему.

Он лежал на земле, кажется, без сознания. Бледное лицо с благородными чертами, темные волосы, словно волшебной фейской пыльцой припорошенные снегом.

— Владислав! — Ольга бухнулась на колени рядом.

Пушистый снег, невесомый, словно холодный пух, взлетел и опал вокруг них. Ольга осторожно протянула дрожащую руку и дотронулась до лба Владислава. Покрасневшие озябшие пальцы так онемели, что на мгновение ей показалось, что он будет ледяным, холодным, как и все вокруг. Чужое теплое дыхание коснулось ее ладони, и она поспешно наклонилась и коснулась его лба губами. Кожа показалась обжигающе горячей, и Ольга порывисто обхватила Владислава за плечи руками, совершенно неприлично прижимаясь щекой к его теплой щеке и всхлипывая от облегчения, что он живой.

— Владислав Константинович!

Он не шевельнулся, и Ольга чуть не разрыдалась безобразно, потому что это она, она была виновата в том, что…

Ледяной ветер взметнул ее растрепавшиеся волосы, стер тепло чужой щеки с кожи, сжал шею, словно вместе с подкатывающими рыданиями хотел лишить возможности вдохнуть, прогнал легкие облака, скрывавшие луну. Тени, отбрасываемые заснеженным жутким лесом, углубились, стали чернее, насыщеннее, вновь поползли, удлиняясь, легко пересекая обрыв.