— Мне не нужно философии, — сказала я. — Мне нужно, чтобы ты сказал это при людях. При стражнике. При следователе. При приставе.

Феликс рассмеялся.

— Ты хочешь, чтобы я сам себе выкопал яму?

— Я хочу, чтобы ты укусил тех, кто тебя бил, — сказала я.

Он замолчал. На секунду его лицо стало не злым, а усталым.

— Гильдия меня не просто выгнала, — сказал он тихо. — Она сделала так, чтобы никто не лечился у меня. Чтобы я стал… никем.

— А ты стал? — спросила я.

Феликс посмотрел на свои руки.

— Я стал человеком, который пьёт, чтобы забыть, что умеет лечить, — сказал он. — Это почти то же самое, что “никем”.

Аглая ударила ладонью по столу.

— Хватит ныть, — сказала она. — Тебе предлагают шанс не быть никем.

Феликс поднял глаза на Рина — только сейчас заметил его.

— А это кто? — спросил он.

— Ученик, — сказала я быстро.

Феликс прищурился.

— Он болен, — сказал он неожиданно. — Кашель у него не простой.

Рин напрягся.

— Не трогай его, — сказала я.

— Я и не трогаю, — Феликс поднял ладони. — Я вижу.

Я почувствовала холод в животе: если Феликс видит, значит, увидят и другие.

— Ты поможешь? — спросила я, возвращая разговор.

Феликс медленно закрыл пузырёк.

— Помогу, — сказал он наконец. — Но не бесплатно.

— Денег у меня мало, — сказала я.

— Мне не нужны твои кроны, — Феликс усмехнулся. — Мне нужна сцена. Публичная. Громкая. Я хочу, чтобы гильдия услышала моё имя и поперхнулась своим “порядком”.

Я улыбнулась.

— Тогда мы оба хотим одно и то же, — сказала я.

— И ещё, — добавил он, наклоняясь ближе. — Если ты лезешь против них, тебе нужен не только свидетель. Тебе нужен щит.

— У меня есть ступка, — сказала я.

Феликс рассмеялся.

— Отличный щит, — сказал он. — Только ступку легко выбить из рук. А вот люди… если люди за тобой — выбить сложнее.

— Тогда собираем людей, — сказала я.

Аглая встала.

— Я приведу Тарна, — сказала она. — И ту травницу. Она тебя уважает. По-своему.

— Мне нужно имя травницы, — сказала я.

— Зовут Мара, — ответила Аглая. — И она не любит, когда её называют доброй.

— Отлично, — сказала я. — Я тоже.

Мы вышли из “Соленой Щуки” с Феликсом, будто с новым ножом за пазухой. Острый, опасный, но нужный.

У порта уже собирались люди — не толпа, но живой круг. Аглая привела Тарна — широкоплечего рыбака с руками, как канаты. Лицо у него было лучше, чем вчера, но кашель всё ещё жил в груди.

Мара пришла тоже — женщина с красными руками, быстрыми глазами и привычкой держать свои мешочки с травами так, будто это оружие.

— Вот она, — сказала Аглая, показывая на меня. — Та самая ведьма.

— Аптекарь, — поправила я.

— Мне без разницы, — фыркнула Мара. — Мне важно, что твой настой работает.

Тарн подошёл ближе.

— Леди… — начал он, и я подняла ладонь.

— Не леди, — сказала я. — Элария.

Он кивнул.

— Элария, — сказал он серьёзно. — Ты спасла меня. Но гильдейские уже шепчутся. Говорят, что ты травишь людей, а потом лечишь.

— Удобно, — сказала я. — Схема старая, как торговля рыбой.

— А рыбу ты не трогай, — буркнул Тарн, но в глазах у него мелькнуло уважение. — Что ты хочешь?

Я посмотрела на всех.

— Я хочу, чтобы вы были со мной сегодня в канцелярии, — сказала я. — И на рынке. Я хочу, чтобы вы сказали, что покупали гильдейское “официальное” и вам становилось хуже. Я хочу, чтобы вы сказали, что у меня стало лучше.

— А если нас потом… — Мара замялась.

— Если нас потом, — перебила Аглая, — то нас потом всё равно. Лучше уж с зубами.

Мара хмыкнула.

— Упрямая, — сказала она Аглае.

— Живая, — ответила Аглая.

Феликс стоял чуть в стороне, смотрел на них с кривой улыбкой, будто не верил, что эти люди вообще готовы что-то говорить против гильдии.

— Вы понимаете, что это опасно? — спросила я ещё раз. — Я не хочу, чтобы кто-то пострадал из-за моей войны.

Тарн шагнул ближе и понизил голос:

— Элария, если белый мороз заберёт моих ребят, я и так пострадаю. Лучше уж от бумаги, чем от льда в лёгких.

Мара кивнула:

— Я видела, как люди синеют. Гильдия продаёт бутылки и крестится. Пусть хоть раз им станет неуютно.

Феликс поднял руку.

— Отлично, — сказал он. — Тогда делаем так: сначала — рынок. Публично. Потом — канцелярия. Пусть следователь услышит не только гильдейские слова.

— А если нас разгонят? — спросила Мара.

— Тогда мы разойдёмся и вернёмся ещё раз, — сказал Феликс и улыбнулся. — Толпа — это как болезнь. Если заразилась, вылечить сложно.

Я смотрела на них и чувствовала странное: впервые с того момента, как меня развели и выгнали, я была не одна.

“Маленький круг”, как сказала бы Варвара в прошлой жизни.

В этом мире маленький круг мог быть щитом.

На рынке нас заметили сразу. Потому что Мара была заметная, Тарн — громкий, Аглая — как флаг, который никто не решается сорвать, а я — опальная.

Люди шептались, головы поворачивались, кто-то отходил, кто-то наоборот подходил ближе — любопытство сильнее страха, пока не ударят.

— Это она, — сказала кто-то. — Та, что лечит без допуска.

— Ведьма, — прошипела старуха.

— Аптекарь, — громко сказала Мара, разворачиваясь к старухе. — И если твоё сердце ещё бьётся, оно бьётся не от гильдейской молитвы, а от того, что Бог пока не устал.

Толпа хохотнула. Старуха ушла, бурча.

Я поднялась на невысокий ящик возле Мариного лотка, чтобы меня было видно.

— Слушайте! — сказала я громко. Голос дрогнул только в начале. — Я не люблю кричать. Но меня заставляют. Вчера в моей лавке нашли запрещённый реагент. “Соль снежника”. Меня обвиняют, что я его хранила.

Толпа загудела.

— Так ты и хранила! — выкрикнул кто-то.

— Нет, — сказала я. — Его подкинули.

— Докажи! — крикнули в ответ.

— Докажу, — сказала я.

Я кивнула Феликсу. Он подошёл, встал рядом со мной, и его вид — горький, неухоженный — почему-то сразу делал слова правдивее. Потому что красивым людям здесь верили меньше.

— Это Феликс Брант, — сказала я громко. — Городской лекарь. Бывший.

— Выгнанный! — выкрикнули.

Феликс поднял подбородок.

— Да, — сказал он. — Выгнанный. Потому что я не люблю, когда людей лечат так, чтобы они возвращались и платили снова.

Толпа загудела громче. Это было опасное гудение — оно могло стать криком.

— Покажи, — сказала я Феликсу тихо.

Феликс достал тот самый пузырёк с голубой пробкой — гильдейское “официальное”.

— Узнаёте? — спросил он у толпы. — “Согрев-стандарт”. Три кроны за бутылку. Да?

Кто-то поднял руку, кто-то кивнул. Женщина в платке выдохнула:

— У меня муж пил…

— И как? — громко спросила я.

— Хуже, — сказала женщина, и голос её сорвался. — Ему стало хуже.

Тарн шагнул вперёд.

— Мне тоже, — сказал он. — Пока эта… — он кивнул на меня, — не дала свой настой.

— Значит так, — сказал Феликс. — Сейчас будет простой опыт. Понять сможет даже тот, кто умеет только считать монеты.

Он попросил у Мариного соседа кружку с горячей водой, щепотку огневики у самой Мары и капнул в воду немного гильдейского “официального”.

На глазах у всех вода покрылась тонкой белой коркой по краям кружки — как будто кружка внезапно замёрзла.

Толпа ахнула.

— Это что?! — крикнули.

— Это холодная соль, — сказал Феликс громко. — Соль снежника. Та самая, за которую аптекаря хотят посадить.

— Врут! — выкрикнул голос сбоку.

Я повернула голову. Между лотков протискивался мастер-алхимик Лоран Вейл — тот самый, что приходил ко мне с угрозами. Плащ, серебряные знаки, стражник рядом — всё при нём. Лицо каменное, улыбка отсутствует.

— Вы устраиваете беспорядки, — сказал Лоран. — Вы вводите людей в заблуждение. Это не опыт, это фокус.

— Фокус — это когда после вашей бутылки человек синеет, — сказала я. — А потом вы продаёте ему вторую. И третью.