— У того, кто подписывает мои приговоры, — сказала я.

Кайрен посмотрел прямо.

— Да, — сказал он.

Я взяла ключ. Он обжёг ладонь холодом.

— Почему ты мне доверяешь? — спросила я тихо.

Кайрен наклонился ближе так, что я почувствовала его дыхание — холодное, но не мёртвое.

— Потому что ты уже могла сбежать, — сказал он. — Уже могла продать ребёнка, чтобы спасти себя. Уже могла сломаться и стать удобной. Но ты не стала.

— Не романтизируй мою злость, — прошептала я.

— Я романтизирую твоё действие, — ответил он. — Злость — это топливо. А действие — это выбор.

Я на секунду потеряла слова. Это было опасно — терять слова рядом с человеком, который когда-то одним словом лишил тебя статуса.

— Я пойду, — сказала я, пряча ключ в карман.

Кайрен кивнул.

— Я буду в Совете, — сказал он. — Они уже собираются. Они будут давить.

— А я буду в кабинетах, — сказала я. — И я принесу тебе то, чем можно давить обратно.

Кайрен посмотрел на меня так, будто хотел сказать что-то ещё — что-то личное — но вместо этого произнёс ровно:

— Возьми охрану.

— Нет, — сказала я. — Охрана — это глаза. Мне не нужны глаза рядом, когда я читаю пустоты.

Кайрен стиснул челюсть.

— Ты упрямая.

— Это уже говорили, — ответила я.

— Тогда возьми хотя бы перстень, — сказал он.

— Он у меня, — я показала ему знак Дома.

Кайрен кивнул.

— Возвращайся, — сказал он.

— Я всегда возвращаюсь, — ответила я.

И поняла, что это впервые прозвучало не как обещание ребёнку у печи, а как обещание… себе.

Северный кабинет был в верхней части дома, куда слуги не заходили без приказа. Дверь — без украшений, только тонкая линия печати по краю. Я приложила ключ. Линия вспыхнула и отпустила.

Внутри было холодно и тихо. Стол. Шкафы. Папки. И запах — не пыли, а дорогих чернил. Здесь решения писали не в торопях. Здесь их писали так, чтобы они убивали аккуратно.

Я закрыла дверь изнутри и начала быстро. Не потому что боялась — потому что знала: время здесь всегда против тебя.

Папка “Порт”. Папка “Гильдия”. Папка “Печати”.

Я открыла “Печати” — и увидела схемы разводных печатей. Моя печать. Её структура. И рядом — пометка: “активация при контакте с кровью Дома”. То есть то, что происходило со мной рядом с Кайреном и Рином.

— Вот вы сволочи… — прошептала я.

Я листала дальше — и нашла то, от чего у меня пересохло во рту.

“Печать используется как страховка: в случае неповиновения носитель постепенно замерзает изнутри. Срок: от трёх до десяти дней при активном ключе.”

Три… десять.

Я сжала лист так, что бумага смялась.

— Значит, меня не просто “отметили”, — прошептала я. — Меня… запрограммировали.

Дальше — записи о “пепельном катализаторе” и “корректировке дозы для носителей знака”. И под этим — подпись. Та же вторичная метка старшей ветви.

Я вытащила листы, спрятала под платье, ближе к телу, где не отнимут так легко.

И в этот момент за дверью что-то тихо щёлкнуло.

Я замерла.

Не шаги. Не скрип. Щелчок печати.

Ключ в замке повернулся — снаружи.

Я быстро сунула бумаги глубже, схватила со стола чернильницу — первое, что могло стать оружием, — и шагнула к двери.

— Кто там? — спросила я.

Тишина.

А потом голос. Низкий, спокойный, незнакомый.

— Леди Элария, — сказал голос. — Не делайте глупостей. Вы уже нашли то, что не должны.

У меня сердце ударило в горле.

— Я ничего не нашла, — сказала я ровно. — Вы ошиблись дверью.

Снаружи тихо усмехнулись.

— Вы всегда врёте плохо, — сказал голос. — Потому что думаете быстро. Это заметно.

Печать на моём запястье вспыхнула болью — как будто кто-то коснулся её ключом. Холод рванул вверх по руке, и пальцы на секунду онемели.

— Ах вот как, — выдохнула я. — Значит, ключ у вас.

Дверь распахнулась.

В проёме стояли двое в тёмных плащах. Не “Снежные”. Другие. Без инея на плечах — но с холодом в глазах. И у одного на руке блеснул перстень со вторичной меткой.

Старшая ветвь.

— Простите, миледи, — сказал он вежливо. — Мы не хотели делать больно. Но вы упрямы. Как и… — он сделал паузу, — ваш герцог.

— Он не “мой”, — прошипела я.

Мужчина улыбнулся чуть шире.

— Сегодня вечером Совет спросит его: что важнее — герцогство или женщина, из-за которой он потерял контроль. — Он шагнул ближе. — Мы дадим ему выбор. Красивый. Порядочный.

Я попыталась ударить чернильницей, но рука не поднялась: холод от печати сжал предплечье, как наручник. В груди вспыхнула паника — и тут же злость, которая обычно спасала.

— Если вы меня заберёте, — выдохнула я, — он сожжёт вас.

— Пусть попробует, — спокойно сказал мужчина. — У него будут дела важнее. Совет. Город. Эпидемия. Репутация. А вы… — он наклонился ближе, — вы просто исчезнете. Как “устранённый аптекарь”.

Второй ударил меня чем-то по затылку — не сильно, но так, что мир поплыл. Я успела только втянуть воздух.

— Кайрен… — прошептала я, и это имя вырвалось не как просьба, а как ярость.

Мужчина с перстнем улыбнулся.

— Передайте ему, — сказал он кому-то за спиной, — что у него есть выбор. До рассвета. Или герцогство… или она.

Холод сжал мою руку, мир потемнел, и последнее, что я почувствовала — как ключ в кармане впивается в кожу, будто пытается остаться со мной, даже когда меня уносят.

Сознание возвращалось кусками, как расколотый лёд: сначала боль — тупая, тянущая, где-то у затылка; потом холод — липкий, чужой; потом запах — чернила и металл, будто мне в лицо сунули открытый ящик канцелярии.

Я попыталась пошевелиться — и поняла, что руки связаны. Не верёвкой: тонкой лентой, которая холодила кожу и не давала пальцам слушаться. Магическая стяжка. Удобная. Чистая. Порядочная.

— Очнулась, — сказал голос рядом.

Я не открывала глаза сразу. Дышала медленно, слушала. Шаги — двое. Дыхание — ровное. Слишком ровное для “слуг”.

— Не тратьте на неё много, — произнёс другой голос, сухой. — До рассвета она должна исчезнуть. Или… — короткая пауза, — быть настолько испорченной, чтобы герцог не посмел за неё держаться.

Я сглотнула. Внутри кармана ключ впивался в бедро — тот самый, белометаллический, от северного кабинета. Значит, меня не обыскали тщательно. Значит, торопились. Или были уверены, что печать сделает всё за них.

Печать.

Я почувствовала зуд под кожей — белая линия на запястье словно шевельнулась, как живое.

— Откройте глаза, миледи, — сказал первый голос. Вежливый. Опасный. — Не заставляйте нас пачкать руки.

Я открыла.

Комната была маленькая, каменная, без окон. На столе — лампа с холодным светом, который не грел. Передо мной — мужчина в тёмном плаще, тот самый с вторичной меткой на перстне. Рядом — второй, помоложе, с лицом “я здесь ради приказа”.

— Доброе утро, — сказал мужчина с перстнем. — Хотя для вас оно, вероятно, не доброе.

— Вы ошиблись, — ответила я хрипло. — Мне всё равно, какое утро. Главное — дожить до следующего.

Он улыбнулся.

— Упрямство — семейная болезнь, — произнёс он. — Жаль, что вы не из семьи.

— А жаль, — сказала я. — Тогда вы бы боялись меня больше.

Молодой хмыкнул, но тут же замолчал, когда старший повернул голову.

— Давайте без театра, — сказал мужчина с перстнем. — Вы взяли документы из северного кабинета. Где они?

— Я ничего не брала, — сказала я.

— Ложь, — спокойно ответил он. — И вы врёте плохо. Кайрен выбирает сильных… но иногда ошибается.

Я дёрнулась, чтобы выиграть секунду, но лента на запястьях сжалась, впилась холодом. Печать внутри отозвалась — и по руке поползла ледяная боль, тонкая, как проволока.

— Ах, — выдохнула я. — Вы умеете включать.

— Я умею управлять, — поправил он. — Итак. Документы.

— А если не скажу? — спросила я.

— Тогда вы замёрзнете, — ответил он ровно. — Медленно. Красиво. Как бывшая герцогиня должна умирать: без крика, без грязи.