Делаю шаг в его сторону, и тут же моё сердце, которое я так долго пыталась сдерживать, перестаёт слушаться меня. Всё, что было до этого — всё уходит. В этот момент я не вижу ничего, кроме его глаз, которые притягивают меня, словно магнит.

Он не двигается. Только смотрит, и я знаю — это всё, что мне нужно. Я подхожу ближе, и с каждым шагом всё внутри меня становится ясным. Моё тело, мой разум, мои чувства — всё растворяется в его присутствии. Я больше не хочу думать о последствиях. О решениях. Я хочу только одного — быть с ним.

Он наклоняется ко мне. Я не могу оторвать глаз, не могу сделать шаг назад. Его руки тянутся к моей шее, и я чувствую, как в меня входит эта жаркая, неистовая страсть. Она не просто желание, это не просто влечение. Это любовь. Нереальная, необузданная, безрассудная.

Его пальцы скользят по моей коже, и я ощущаю, как всё, что я знала до этого, исчезает. Всё, что было, теряет смысл. Я не могу думать. Могу только чувствовать. Его тело, его руки, его запах — это единственное, что существует.

Он кладёт ладонь на моё лицо, заставляя меня поднять голову, и я вижу, как его глаза начинают светиться ярче, чем когда-либо. Его губы прикасаются к моим. Мы больше не сдерживаемся. Это момент, когда всё, что я чувствовала раньше, растворяется.

Мы сливаемся в поцелуе, я не могу думать о том, что будет дальше. Я не хочу этого. Я хочу быть с ним. И сейчас.

Он берёт меня за руку — резко, уверенно — и тянет за собой. Какая-то комната. Тихо. Темно. Дверь закрывается, и мир исчезает.

Разворачивает меня спиной к себе — одним движением, без слов. Я успеваю упереться ладонями в стену.

Его руки скользят по плечам. Лямки платья падают вниз. Медленно.

Его пальцы находят грудь. Касаются сосков — и я почти теряю опору. Закрываю глаза. Стена холодная, его руки — нет. Его прикосновения — как огонь. Чувствую, как меня охватывает тепло, жар, растекающийся по венам.

— Платон, презерватив!

— Успею.

Платье задирается. Он входит — резко, без предупреждения — и я вжимаюсь в стену. Всё происходит быстро. Рывками. Без нежности — но это не жестокость. Это что-то другое. Острое. Настоящее.

Его руки держат мои бёдра. Я не думаю. Не могу. Только чувствую — как нарастает что-то внутри, горячее.

— Платон. — Голос ломается. — Платон… Я люблю тебя.

Он разворачивает меня. Резко. И целует — глубоко, почти жадно. Я лечу. Просто лечу — и он следом.

Потом мы возвращаемся. Как ни в чём не бывало.

Я сижу. Улыбаюсь чужим разговорам, держу бокал в руках. А внутри — боль. Тихая. Настоящая.

Я думаю об одном. Три слова. Самых уязвимых. Самых настоящих. Я сказала ему. Не в первый раз. Это было всё, что я могла ему дать в этот момент. И он просто промолчал. Он не сказал ничего. Просто поцеловал. И всё.

Его поцелуй — это был ответ, который я так отчаянно искала. Но на самом деле, его молчание было сильнее. И я понимаю это сейчас.

Его мама была права. Она видела, то, что я не могла. Она всегда видела.

Кажется, выбор очевиден.

— Платоша, ты скоро?

— Десять минут.

Сбрасываю. Газ в пол. Мчу к родителям на завтрак.

Я на подъёме. Энергия прет. Причина одна.

Кнопка. Мелкая. Горячая. Моя.

Я вчера чуть не кончил, когда увидел её в этом платье. Знала, что я буду сходить с ума, глядя, как ткань переливается на её бедрах. Дразнила меня. И не заметила, как на танцполе этот индюк. Юрист, на неё таращился. Серёженька. Да, теперь я знаю его имя, адрес и даже марку автомобиля. Он пытался к ней подкатить. Но вовремя уловил мой посыл. Понял, что за границу переходить нельзя. Хороший мальчик. Вопрос с ним закрыт.

Я в ней погряз. Глубоко. И это, черт возьми, не входило в мои планы.

Никто не знает, что я решил переехать летом. В столицу. Старый знакомый позвонил месяца три назад — предложил зайти в его фирму, навести порядок, провести оптимизацию. Я согласился не думая. Тогда это казалось правильным. Логичным. Новый город, новые идеи. Засиделся здесь.

Я всегда строил — четкие планы. А теперь в моей жизни есть такой, сука, хаос, который не поддаётся. Но, чёрт, он мне нравится.

Сжимаю руль. До Нового года — никаких решений. Потом разберусь. А пока — только она. Только я и она.

Она любит меня. Я знаю. Я вижу. Видела бы ты, детка, как смотришь на меня. Как будто я — последнее, что есть в комнате. Как кончала с моим именем на губах — тихо, почти беззвучно, но я слышал каждый раз.

Выдыхаю. Переключаю передачу.

К родителям приеду через пять минут. Надо взять себя в руки — а то бугор в штанах встретит родителей вместо меня.

Подъезжаю. Снег вычищен с иголочки — как всегда. У мамы что-то вроде синдрома тревожности: в её жизни всё должно быть идеально. Только всем на это глубоко наплевать — кроме неё самой. Батя давно смирился — кивает, а делает всё равно по-своему. Я, в принципе, занимаю ту же позицию. Единственное — она мне мать, а не жена. Иногда она лезет в личную жизнь. Мою. Бесит.

Захожу. Жму руку отцу. Крепко.

Мама суетится на кухне. Шумит посудой. Командует воздухом.

Садимся. Мама — в центре стола. Как обычно. Отец справа. Я слева. Расстановка не меняется годами.

Беру вилку. Омлет ещё горячий. Начинаю есть.

Звонок в дверь.

— Кто же это может быть?

Мама удивлена. Надо же. И правда — кто это?

— Евочка, как неожиданно!

Ага. Конечно, неожиданно. Мне кажется, скоро она здесь пропишется.

Ева садится напротив. Лёгкий аромат духов — сладкий, знакомый. Как всегда выглядит безупречно. Волосы уложены, макияж сдержанный. Платье — будто только что срезала бирку. С иголочки. Хаос — не её территория. Взгляд — прямо в меня.

Я даже не делаю вид, что слушаю. Омлет остывает быстрее, чем мой интерес к этому завтраку. Они говорят. Где-то фоном. Про работу. Про какие-то планы.

— Платон.

Поднимаю голову. Батя уткнулся в телефон. Мама и Ева смотрят на меня одинаково внимательно.

— Да?

— Ева написала статью. Опубликовали в международном журнале. Представляешь? Не в каком-нибудь местном, а в международном. Какая умница, правда?

Смотрят в четыре глаза. Ждут.

Челюсть чуть сжимается.

— Неплохо.

— И красавица ведь, да? Евочка у нас просто чудо.

Я медленно кладу вилку. Что за херня вообще происходит.

— Думаю, любой адекватный мужик с тобой согласится.

Ева опускает глаза. Слишком аккуратно.

— Платоша, мы едем на твой день рождения в клуб? Как обычно — с Русей и Сашей. — тянет слова.

Десять лет мы отмечаем мой день рождения так. Это уже не просто привычка — это ритуал. Клуб. Я знаю, зачем мужики ходят в клуб. В этот раз у меня другие планы. Кнопка.

— Не в этот раз.

Ева бросает на меня взгляд. Острый. Быстрый. Я поймал.

— А на праздничный ужин двадцать седьмого приедешь? — мама говорит сладко.

— Да.

Компромисс найден. Двадцать седьмого — буду хорошим сыном. А потом — я стану тем, кем хочу быть с Кнопкой.

Я доедаю. Кофе горчит. Они ещё о чём-то говорят. Я не слушаю.

Ева встаёт. Накидывает пальто. Подходит ближе, чем нужно. Поцелуй в щёку на прощанье. В миллиметре от губ. От моих губ. Задерживает взгляд на моем лице. Опускает глаза.

Провожаю ее взглядом до двери. Чёрт. Ещё раз — и я скажу то, что ей не понравится. И, кажется, именно этого она и ждёт.

На кухне помогаю убрать. Вода шумит. Тарелки стучат.

— Платоша… та девушка… у вас что-то есть?

Началось.

— Я уже сказал.

— Это Вика? У неё ребёнок…

Она всё знает. Конечно знает. Уже собрала досье. Не удивлюсь, если в папке лежит распечатка её школьных оценок.

Я ставлю чашку в сушилку. Резко.

— Мам. Не лезь.

— Евочка такая хорошая…

Я поворачиваюсь. Смотрю.

И вот оно. Ангельское личико исчезает. На смену приходит то самое выражение — знакомое до боли, до тошноты. Когда ей что-то нужно, на остальных — похер.