Когда хихиканье снова раздалось совсем близко, слева и чуть сзади, я поняла его маршрут. Инстинкты, отточенные годами учебы среди не самых приятных существ, сработали быстрее мысли. Я не стала тратить время на сложные заклинания — вместо этого я пустила в деревянную ручку поварешки короткий, резкий магический импульс. Простейший всплеск чистой, неаффилированной энергии, неприятный, как удар током, для любой потусторонней сущности,

И как раз в этот момент раздалось очередное:

— Я ужас-с-с, я с-с-смерть… —

Не раздумывая, я замахнулась всем корпусом, словно держала в руках не кухонную утварь, а тяжелую клюшку для гольфа. Со всей силы, на которую была способна, я нанесла удар поварешкой по воздуху туда, откуда доносился голос. Движение было широким, размашистым, от плеча.

Раздался противный, отрывистый визг, больше похожий на кошачий, но в десять раз громче и пронзительнее. Одновременно послышался странный хлюпающий звук, будто лопнул мокрый пузырь. Ощущение было такое, словно поварешка врезалась во что-то упругое, студенистое и невидимое. Удар достиг цели. Хихиканье оборвалось, сменившись шипением и бульканьем.

К моим ногам с тихим, влажным шлепком упала огромная, мерцающая черная клякса. Она уныло растеклась по пыльной каменной плитке пола, напоминая маслянистую лужу, но при этом явно живую. Клякса была весьма крупной, размером со средний дверной коврик. Она тихо попискивала, как надувная игрушка с дырочкой, и пыталась уползти, сжимаясь и разжимаясь по краям. Я быстро навела на нее поварешку, словно это был магический жезл, и рявкнула, стараясь звучать грозно:

— Куда⁈

Клякса немедленно замерла. Ее поверхность задрожала, замерцала разными оттенками черного и темно-серого, выражая явный, почти комичный страх. А я смотрела на это странное, отвратительное и немного жалкое безобразие и ломала голову: что, собственно, делать с этой гадостью? У нас в стенах академии с подобными потусторонними паразитами не церемонились — их просто уничтожали очищающими импульсами. Но я была в Темных Землях, в самом логове Темного Лорда. Вдруг он держит это… существо… вместо котика? Или как ценный экспонат коллекции ужасов?

— Вижу, ты уже познакомилась с Хлюпом? — Раздался спокойный, усталый голос.

Я резко обернулась. Темный Лорд уже переоделся в темно-серые, строгие брюки и рубашку. Он стоял, непринужденно прислонившись к косяку арки, сложив руки на груди, и наблюдал за сценой с живым интересом.

— Можно и так сказать, — осторожно отозвалась я, машинально сдувая упавшую на лоб прядь волос. Рука с поварешкой все еще была направлена на дрожащую кляксу.

— Вот и хорошо, — кивнул он, не меняя позы. — Хлюп, проводи нашу гостью в ее покои. И смотри без фокусов!

Клякса, услышав это, протестующе сжалась в плотный, дрожащий комок и издала противный, негодующий вопль, похожий на скрип мокрого целлофана. Но Лорд лишь еле слышно шикнул, как на непослушного щенка.

— Развею! — добавил он для пущей убедительности.

Вопль мгновенно стих. Хлюп сжался еще сильнее, явно обидевшись. Темный Лорд, не прощаясь, просто развернулся и снова скрылся в темноте коридора, оставив меня наедине с моим «провожатым».

Обиженная клякса медленно, нехотя соскользнула с ковровой дорожки на голый каменный пол. Она поползла, оставляя за собой на пыльной плитке более темную, влажную и слегка мерцающую полосу, как след от гигантской улитки.

Я шла следом, держа дистанцию, и вдруг меня осенило. Я посмотрела на влажный, чистый след на пыльном полу, потом на свою поварешку, а затем — на огромное окно, скрытое пыльной портьерой.

«Надо же, — подумала я, впервые с сегодняшнего утра почувствовав проблеск чисто научного интереса, — какой интересный очищающий эффект… А что, если… испытать это на пыльном окне?» Взгляд снова скользнул к двигающемуся впереди Хлюпу.

Впрочем, все научные изыскания насчет очищающих свойств Хлюпа я решила отложить на потом. Сейчас куда важнее было посмотреть, куда же меня, в конце концов, заселят. В сырую каморку под лестницей? В каземат? Мрачные прогнозы так и роились в голове.

Но мой недовольно мерцающий, тихо попискивающий провожатый, не стал спускаться туда, где могли скрываться катакомбы и подвалы. Он медленно, с каким-то булькающим усилием, пополз вверх по широкой каменной лестнице с резными, но покрытыми слоем пыли перилами, на второй этаж. Я осторожно последовала по его влажному, темному следу. С лестницы мы вышли в мрачный, как и все тут, коридор. Слабый свет едва пробивался из редких узких окон, затянутых паутиной. Стены были увешаны старинными портретами в тяжелых, местами потускневших позолоченных рамах. Лица на них казались неживыми.

Мы прошли лишь несколько шагов, как с ближайшего портрета раздалось шамканье. Старуха с лицом, похожим на печеное яблоко, и в кружевном чепце уставилась на меня выцветшими глаза:

— Какая симпатичная девочка… — проскрипела она, и ее голос, сухой, как осенние листья, заставил меня вздрогнуть и невольно крепче сжать поварешку.

Соседний портрет, изображавший сурового старика с орлиным носом и бакенбардами, недовольно поджал тонкие губы:

— Тоща, — буркнул он, словно пробуя слово на вкус и находя его неприятным.

— И одета, как оборванка! — поддержала статная дама в пышном кринолине и с высокомерно поднятым подбородком. Она окинула меня презрительным взглядом. — Ивар достоин лучшего.

Ее слова, словно сигнал, подхватили другие портреты. Голоса, то скрипучие, то гнусавые, то надменные, зазвучали хором из темных углов коридора, нарастая, как эхо в пещере:

— Лучшего!

— Лучшего!

— Лучшего!

От их пристальных, написанных, но невероятно живых и осуждающих взглядов по спине побежали мурашки. Стало неловко и душно. Они обсуждали меня, как неудачную покупку или, что было еще обиднее, как неудобную невесту, которую вот-вот выставят за дверь!

— Вы тут совсем обнаглели? — возмутилась я, не в силах сдержаться.

Портреты потрясенно замолчали. Краски на их лицах, казалось, побледнели от такого вопиющего нарушения этикета. Рты открылись в немом возмущении. В наступившей тишине только влажное шуршание Хлюпа нарушало покой. И тогда раздался его голос, тихий, писклявый, но удивительно четкий в гробовой тишине коридора:

— Они очень не любят грубость! — прошипела клякса, мерцая чуть ярче, как будто делая важное объявление. После чего снова уныло поползла дальше, оставляя за собой мокрый след на вековой пыли паркета. Я бросила последний взгляд на онемевшие портреты и поспешила за своим нелепым гидом.

Наконец, Хлюп остановился перед массивной дубовой дверью, темной, с коваными железными петлями в виде сплетенных змей. Я остановилась следом, ожидая, что он как-то откроет или исчезнет в щели. Но он лишь мерцал, явно теряя терпение.

— Ну⁈ — нетерпеливо с булькающим шипением возмутился мой необычный провожатый. Он сжался в плотный комок подрагивая. — Сам я могу только под дверью проползти! Ты тоже со мной поползешь или все же дверь откроешь? Не всю ночь же тут стоять!

— Вот, что ты какой грубый⁈ — возмутилась я, удивленная его наглостью. Я решительно схватилась за холодную железную скобу вместо ручки и дернула. Дверь, к моему удивлению, поддалась без скрипа.

— А ты что хочешь? — бубнил Хлюп, перекатываясь через порог первым и оставляя на паркете мокрый овальный след. — Ты меня поварешкой била! Которой Вивьен суп мешает! Это оскорбительно для существа моей тонкой организации!

— А ты меня пугал! — парировала я, шагая вслед за ним в полумрак комнаты.

— Я некромисс! — Его голос стал писклявым от возмущения, а тело замерцало ярче. — Что я еще должен делать? Пугать — это в моей природе! Это моя суть!

И правда, не поспоришь с такой железной логикой потустороннего пугала. Я и не стала. Хотя сама я предназначение моющей кляксы видела совсем в другом. Но это позже.