Теперь даже толстые стены замка Стерлинг не могли защитить его обитателей от ужасов, царивших снаружи. Среди мертвых, лежащих повсюду в скользких кучах гниющих тел, был и лорд Флеминг – отец Марии Флеминг и муж леди Дженет Флеминг.

Эту весть в Стерлинг принес запыхавшийся гонец, и стоявшая во дворе у стены мужественная леди Флеминг тяжело опустилась на землю. Над ее головой безмятежно взирали на мир статуи богов – Меркурия, Юпитера, Сатурна. Французские скульпторы воздвигли их здесь, будто на этой земле могут привиться порядок и красота, подумала Мария, видя, как ее спутница и подруга пытается справиться с потрясением. Эти скульптуры поставили здесь по приказу ее мужа, умершего загадочной смертью и тоже преждевременно.

– Мужайся! – только и смогла тихо проговорить Мария. – Мужайся!

Леди Флеминг поднялась, держась рукой за стену.

– Я должна сказать дочери, я должна ей сказать, – повторяла она и, спотыкаясь, побрела в детскую.

В ту ночь Мария Флеминг горько плакала в спальне, которую она делила со своими тезками. Они пытались утешить ее, но все это были рассказы о своих собственных потерях, тоже типично шотландских.

– Мой отец умер после битвы у Солуэй-Мосс, – сказала Мария.

– А дедушка был убит на поле боя во Флоддене, – всхлипывала Флеминг.

– Вся моя семья теперь погибла в битвах против англичан.

– Мой дедушка тоже умер во Флоддене, – добавила своим тихим, печальным голосом Мария Сетон.

– И мой тоже, – сказала Мария Ливингстон, жизнерадостной душе которой была ненавистна сама мысль об убийствах и крови.

– Мы все – сестры по несчастью, – заметила Мария, никогда прежде над этим не задумывавшаяся. Она знала о смерти своего деда и отца, но не знала о последовавшем позже осквернении их могил и тел. До сих пор ее жизнь была немного беспорядочной, но счастливой. В ее натуре жило стремление видеть во всем светлую, а не темную сторону бытия и бежать от теней, которые, казалось, так неотступно ее преследовали. Но печаль ее подруг – это было нечто иное, и здесь не могло быть и речи, чтобы уйти от этого.

Через несколько дней, в самую темную ночь, Мария проснулась от того, что в ее комнате тихо зажгли свечу. Ее личная служанка Джин Синклер, совсем одетая, двигалась по комнате. Мария видела, как она собирает вещи и, поднимая свечу, заглядывает в темные углы. Что она там ищет?

Джин подошла к ней, подсела на кровать и осторожно дотронулась до Марии.

– Ваше высочество, вам следует одеться, тепло одеться. Вы должны тайком уехать отсюда.

Мария приподнялась. Да ведь это просто мечта! Она знала, что не должна расспрашивать, куда поедет, раз это был секрет.

– Мы отправляемся одни? – прошептала она, вылезая из постели.

Миссис Синклер уже согревала перед камином одежду девочки.

– С вами отправляются мать, все четыре Марии и школьный учитель Скотт, а также стража, лорды Эрскин и Ливингстон. И больше никого.

– Мы удираем? – Мария начала натягивать на себя одежду из толстой шерсти, которую обычно надевала для верховой езды или игр на льду.

– Да, и чтобы никто никогда не смог нас найти!

– Мы там останемся навсегда и никогда больше сюда не вернемся?

– Все может быть.

– И мы никогда снова не увидим этот замок?

– Возможно.

Собираясь в путь, Мария заметалась по комнате, сердце ее сильно стучало.

Во дворе группу путников уже ждали люди с факелами. На них были плащи с капюшоном и прочная грубая обувь. В руках они держали лишь небольшие походные мешки. Взрослые разговаривали очень тихо, чтобы их не слышали жавшиеся друг к другу дети. Предстоящая полуночная прогулка вызвала у Фламины и Ласти радостное возбуждение, Сетон покорилась судьбе, а Битон сохраняла спокойствие и безмятежность. Мария же ощущала, как душа ее в предчувствии приключения обретает крылья. И хотя оно таило в себе опасность, она чувствовала себя заново рожденной.

Спускаясь по длинной лестнице вниз, в темноту, путники не рискнули зажечь факелы, ибо, как стало известно вечером, англичане находились всего в шести милях от замка. Внизу у лестницы их ожидали лошади, и девочек посадили в седла за спинами взрослых седоков, но ни один шотландский пони не мог бы бежать так быстро, как это требовалось от них сегодня ночью.

Итак, кавалькада во главе с главным конюхом тронулась в путь, растворившись в темноте безлунной ночи.

Было холодно, землю окутывал туман, и разрезавшие пелену тумана всадники оставляли за собой его белые клочья и завихрения. Мария плотно прижалась к спине лорда Джона Эрскина; Мария Ливингстон скакала в седле со своим отцом, Александром. Среди ночи Мария слышала в лесной чащобе звуки животных; то были дикие олени и другие копытные. Она улавливала шум хлопающих крыльев потревоженных водоплавающих птиц. В подлеске возились ласки и горностаи. А один раз даже мурашки побежали у нее по спине, когда она услышала в темноте вой волчьей стаи. Все это казалось сном: и темнота, и тряска в седле, и незнакомые запахи и звуки, и это ощущение не покидало ее даже тогда, когда они вышли на берег озера, где их встретил лодочник. Светлеющее небо окрашивалось в молочный цвет, в висевшем над озером тумане, словно часовые, выстроились желтые камыши. Лодки уносили их на зеленый остров с белыми строениями, ярко выделявшимися в перламутровом свете утренней зари. Мария ступила на ковер мягкой, как губка, зеленой травы. Ее встречал высокий человек в сутане с капюшоном.

– Добро пожаловать, дитя мое, – сказал он, опускаясь на одно колено. – Добро пожаловать в Инчмахом.

Его верхняя одежда была черной, а капюшон был надвинут так низко, что Мария не могла рассмотреть его лицо. Но голос, успокаивающий и мягкий, казался таким же сновидением, нереальным, как и все остальное в эту магическую ночь и в этот ранний час. Вздохнув, она в изнеможении упала на руки настоятеля монастыря, убаюканная мирной тишиной.

Она проспала три четверти дня, и, когда проснулась, был уже вечер. Длинные, медового цвета лучи пробивались сквозь окна в большой, очень просто убранной комнате. Отштукатуренные и без всяких украшений стены. Каменный пол. Кровать, на которой она лежала, была жесткой, а простыни из грубой ткани. Здесь стоял легкий, сладкий аромат жасмина.

До нее откуда-то доносились звуки пения. Мария поднялась – она спала в одежде – и медленно подошла к окну. Она увидела деревья, ярко-зеленую траву, водную гладь озера и совсем рядом – маленькую церковь. Звуки пения неслись оттуда. Казалось, что это звуки пения какого-то далекого хора, льющиеся с небес. Она склонилась над подоконником, мягкий ветерок коснулся ее волос. Так она лежала в полудреме, наслаждаясь солнцем и красотой парящих в воздухе голосов. Никогда прежде она не испытывала такого умиротворения.

Именно в этой позе и застал ее настоятель, вернувшись в свою комнату после церковной службы. Девочка спала на подоконнике с улыбкой на очаровательном овальном личике.

Как птичка в клетке, подумал он. Вот уж никогда не думал увидеть свою королеву здесь, в монастыре. Она – прелестное создание, о котором все слышали, но никто никогда не видел: они всегда прятали ее в Стерлинге.

Приор, брат Томас, наложил на себя епитимью, ибо «возрадовался злу», что было осуждено в Послании коринфянам: «Не ищи ее милости, не помышляй о зле, не возрадуйся несправедливости». Брат Томас не то чтобы действительно радовался смерти Роберта Эрскина, мирянина, получившего в подарок от короля место настоятеля монастыря Инчмэхом, однако по меньшей мере был рад, что хотя бы на время вновь получил контроль над своим монастырем. Пинки-Клаф призвал юного Роберта. Его отец, страж юной королевы, прибывший с царственными особами, несомненно, назначит на место Роберта своего второго сына – Джона. А пока этого не произошло, делами монастыря снова правил брат Томас, и вполне по праву, размышлял он. Правителем монастыря должен быть монах, а не назначенный королем мирянин, который не знает даже названий богослужений. Предаваясь этим мыслям и даже одобряя их, он с тоской подумал: «О, мне следует подвергнуть себя еще большему наказанию».