— Спасибо, — шепчу я, вновь заходясь рыданиями.

— А по тебе и не скажешь, что ты рада… — негромко говорит он, пытаясь заглянуть мне в глаза.

— Я не рада. Я просто счастлива! — поднимаю голову и смотрю на Виктора, широко улыбаясь ему.

Это произошло. Я дождался её улыбки. Я смог заставить её улыбнуться.

Сердце бешено бьётся, а кровь прилила к щекам, стало ужасно жарко.

— Ты улыбнулась… — шепчу, а сам пытаюсь запечатлеть выражение её лица на всю жизнь. — Улыбаешься! Мне! — Обхватываю руками её талию и кружу в воздухе, пока она не просит остановиться, потому что у неё кружится голова.

— Ты так рад моей улыбке? — спрашивает она, когда мы стоим в пустом гардеробе и вешаем куртки.

— Да я горы за неё свернуть был готов. Обидно, знаешь ли, когда твоя улыбка принадлежит всем, кроме меня, — беру её под руку и, пропустив и придержав дверь, веду в актовый зал.

Её друзья уже вовсю танцуют и наслаждаются вечером.

— Как ты всё это устроил? Собрал моих друзей из разных точек мира, договорился, чтобы отдали в наше распоряжение целую школу? А главное… Когда?!

— Было непросто, — не говорить же ей, сколько бумаг мне пришлось подписать, сколько раз я переделывал график и как долго объяснял её друзьям, что делать. Не для того я всё это устраивал, чтобы она сейчас думала про усилия, вложенные в это.

Через полчаса к нам присоединяются родители и брат Лены, моя и Лёшина родня, родители остальных обещают присоединиться лишь в одиннадцать (когда нас здесь не будет).

Фотограф щёлкает всех приглашённых с разных, порой даже странных ракурсов, а официанты снуют по периметру с подносами.

Да, я сделал этот «приём» для неё. Да, здесь всего двадцать пять человек, если не считать персонал. Да, я угробил огромное количество времени. И да, я рад, что решился на это.

Стоит стрелке на моих часах достичь одиннадцати, как я тяну Лену за собой из зала. Она не сопротивляется и с интересом наблюдает за нашим путём.

Когда мы спускаемся в гардероб, она всё же спрашивает, куда мы идём, на что я отвечаю простое «узнаешь». Больше она у меня ни о чём не спрашивает. Молча сидит и с интересом наблюдает за дорогой.

Я специально не пил, чтобы сесть за руль, она же, насколько я знаю, пропустила пару бокалов шампанского. Нервно поглядываю на часы, боясь не успеть, но всё же не разгоняюсь, мало ли, гололёд. Лена всё это время молчит, только бросает на меня косые взгляды.

Через двадцать минут мы доезжаем до места назначения. До Нового года оставалось сорок минут. Стоит поторопиться.

Выхожу из машины и, прихватив с заднего сиденья тёплые зимние ботинки и носки для Лены, обхожу машину и, открыв дверь, снимаю её туфельки и под её заинтересованным взглядом надеваю на её ноги носки и зимнюю обувь, плотно затянув по ноге.

— Значит, ты до сих пор не хочешь мне говорить, где мы?

— Скоро сама всё увидишь, — улыбаюсь и встаю.

— Не разочаруй меня, надеюсь, мне не захочется отмотать время назад и вернуться в школу, — а я-то как надеюсь.

— Скоро всё увидишь, — повторяю и аккуратно, стараясь не испортить макияж и укладку, надеваю на её глаза маску для сна, чтобы она ничего не видела.

Я знаю, что она сейчас подозрительно прищуривается, пытается урвать хоть какую-то подсказку вокруг себя, но ей это не удаётся.

Сажусь в машину и доезжаю оставшиеся пару метров до нужной точки. Отключаю двигатель и, выйдя из машины, беру Лену на руки, чтобы её платье не намокло из-за больших сугробов снега.

— Что ты задумал? — Она держится за мою шею, обхватив её своими тонкими и холодными пальчиками, от чего хочется съежиться, но я стоически терплю и двигаюсь в нужном направлении.

Да куда он, блин, меня тащит?! Ещё и маска эта дурацкая! Наверняка ресницы слиплись!

Холодно. Почему он надел на меня тёплые ботинки? Мы идём не в помещение? Чёрт, мы же посреди леса остановились, а если…

Нет, у него было много возможностей меня убить под кустиком. Так куда мы идём?

Эххх, щас бы шампанского и той шпажки с сыром… мммм…

Так, Лена, судя по твоим мыслям, шампанского с тебя хватит. И всё же… праздник же!

Наконец Виктор останавливается, и я понимаю, что мы на месте.

Он аккуратно опускает меня на ноги и просит подождать, а сам куда-то уходит, правда, возвращается в целом тоже меньше чем через минуту.

— Что планируешь делать после Нового года? С утра, я имею в виду, — ну начинается. Опять ля-ля, когда что-то интересное будет?

Ой, Лен, не таким манерам тебя учили. Соберись!

— Буду спать. А потом писать про наш с тобой проект.

Мысль о нём мгновенно отрезвила меня.

Проект.

— Сколько сейчас времени?

— Десять минут до курантов.

— Выходит… Через десять минут ни один контракт не будет нас связывать…? И… и ты, и я будем свободны…

— Выходит так, — в его голосе тоже не слышно веселья или облегчения, словно он вовсе и не рад этому факту. Как и я.

Мы стоим молча, я на ощупь отыскиваю руку Виктора и сплетаю наши пальцы в замок и сую в его карман, он не сопротивляется и поглаживает мою тыльную сторону большим пальцем.

— Ты ведь знаешь поговорку. С кем Новый год встретишь, с тем его и проведёшь?

— Знаю, — он усмехается.

— Выходит, ты хочешь провести его только со мной? — Я поворачиваюсь в его сторону, и хотя маска мешает мне видеть его, я уверена, что сейчас он тоже смотрит на меня.

— Сейчас речь президента начнётся, — отвечает он, а меня прошибает дрожь. Он снова не ответил.

С телефона Виктора президент толкает речь, похожую на прежние, из прошлых годов.

Когда до курантов остаются считанные секунды, Виктор снимает с меня маску и встаёт перед моим лицом, чтобы я не могла видеть, где мы находимся. И всё же боковым зрением я улавливаю свечение гирлянд за спиной.

— Часики, Лена, Несмеяна. У меня есть всего двадцать секунд, чтобы всё тебе сказать, — я замолкаю и даже перестаю дышать, внимательно глядя в его глаза. — Помнишь, когда была авария, если бы оскорбляли не тебя, полез бы я в драку? Нет. Есть ли у меня кто-то на примете? Да. Хочу ли я провести этот год только с тобой? Хочу. Но надеюсь, ты всё же разрешишь мне иногда встречаться с Лехой, — он улыбается, а я пихаю его в плечо, но тоже улыбаюсь. — У меня десять секунд. И я хочу, чтобы все эти десять секунд ты знала, что последний мой месяц две тысячи двадцать пятого года принадлежал и принадлежит тебе, эти десять секунд принадлежат тебе, и я… Я хочу быть с тобой эти десять секунд и следующий год. И потом, много лет спустя. Тоже хочу, — молча смотрю и не верю его словам, на глазах вновь наворачиваются слезы (да я из-за него скоро плаксой стану!), а я стою и улыбаюсь.

Куранты бьют, а мы смотрим друг на друга и улыбаемся, как дураки, я протягиваю руку и глажу его по щеке, а после мягко притягиваю и робко целую, боясь быть отвергнутой даже после его признания, потому что главные слова все еще не прозвучали.

Куранты замолкают. Гимн пропет. Начинается какой-то концерт. А мы все еще стоим.

Виктор отстраняется от меня и делает шаг назад, а после в сторону, открывая мне вид на…

Мое дыхание перехватывает, и я восхищенно молчу (да-да, именно так). Перед нашими взорами расстилаются заснеженные горы, а вдоль них распологается канатная дорога, закрытая на время ночи.

И все это в свете теплого света лампочек и гирлянд…

Виктор встает сзади меня и обнимает за плечи, шепча на ухо заветные слова.

— You love me, and I love you. Can we be together?[1]

— I think… [2] — замолкаю, продумывая слова. Хотя у меня и был дорогой репетитор и высокие оценки по английскому, на нем я разговариваю так себе. Но Виктор, похоже, неправильно меня понимает, потому что тяжело вздыхает и начинает отстраняться. — I don't think I can remember the words to respond to you,[3] — смущенно говорю я, опуская глаза в пол, как назло все слова, которые я хочу сказать ему, причем самые простые слова, вылетели из головы напрочь.