У каждой нации есть своя доля энтузиазма, и если его не направлять в надлежащее русло, то он взорвется, и вся страна будет объята пламенем. Если спокойствие государства может быть обеспечено только тем, что людям швырнут некоторые обряды, которые они могут растерзать в клочки, то ни один умный человек не откажется от такой сделки. Пусть псы развлекаются тем, что треплют овечью шкуру, набитую соломой, – лишь бы они не набрасывались на стадо. Монастыри, существующие за границей, с известной точки зрения, по-видимому, оказываются весьма мудрым институтом, ибо почти все ненормальности человеческих страстей получают возможность найти себе выход и излиться в уединении монашеских орденов. Эти ордены представляют собою убежища для философа, меланхолика, гордеца, молчальника, политика и брюзги. Там они могут полноценно проявить себя и избавиться от вредных флюидов. А у нас, на острове, мы вынуждены создавать для каждого из них отдельную религиозную секту, чтобы хоть их успокоить. Если же христианство будет отменено, то законодательная власть должна будет изыскать какое-нибудь иное средство, чтобы занять и развлечь этих людей. Разве важно, насколько широко вы откроете ворота, если всегда найдутся люди, которые, ссылаясь на свои заслуги, гордо и надменно откажутся в них войти?
Рассмотрев, таким образом, наиболее важные возражения против христианства и главные выгоды, ожидаемые от его уничтожения, я теперь позволю себе с той же почтительностью и покорностью перед более авторитетными суждениями, как и прежде, перейти к изложению некоторых неудобств, которые могут возникнуть, если будет отменено Евангелие, и которые, возможно, не были в достаточной степени оценены авторами этого проекта.
Прежде всего я очень ясно представляю себе, как эти остряки, прожигатели жизни, что-то бормочут про себя и давятся от смеха, встречая на своем пути столько обтрепанных священников, оскорбляющих взоры. Но в то же время эти мудрые реформаторы не понимают, какое преимущество и какое наслаждение для больших умов – всегда иметь в своем распоряжении подходящие объекты для презрения и насмешек, для того чтобы можно было упражнять и совершенствовать свои таланты за их счет, вместо того чтобы изливать свою желчь друг на друга или даже на самих себя, особенно когда все это можно сделать без малейшей опасности для собственной персоны.
Приведу еще один аргумент подобного же рода: если бы христианство в один прекрасный день было отменено, то каким образом свободомыслящие серьезные мыслители и мудрые ученые могли бы найти другую тему, столь подходящую со всех точек зрения для проявления их способностей? Каких лишились бы мы чудесных и удивительных произведений человеческой мысли, созданных теми гениальными умами, которые, в силу привычки, полностью посвятили себя пасквилям на церковь и насмешкам над религией и поэтому уже никогда не смогут блеснуть или отличиться в какой-либо другой области? Каждый день мы жалуемся на упадок остроумия среди наших писателей, и неужели мы теперь откажемся от величайшей, может быть единственной, темы, которая у нас осталась? Да кому бы могло когда-нибудь прийти в голову, что Эсгил – столь остроумный писатель, а Толанд – философ, если бы у них под рукой не было неистощимой темы христианства, которая обеспечила их материалом? Какая другая тема из области искусства или природы могла бы создать Тиндалю славу глубокого мыслителя и привлечь внимание читателей к его сочинениям? Нет, только продуманный выбор темы возвышает и отличает подлинного писателя. Если бы сотня таких писателей, как они, выступила на стороне религии, они немедленно навеки канули бы в безмолвие и забвение.
Я не считаю также призрачными и безосновательными опасения, что, уничтожив христианство, мы тем самым можем подвергнуть угрозе церковь или по крайней мере обеспокоим сенат: чтобы поддержать ее, ему снова придется голосовать. Прошу не понять меня превратно: я далек от того, чтобы утверждать или полагать, что церковь находится в опасности в настоящее время при нынешнем положении вещей, но мы не знаем, как скоро такая опасность может возникнуть, если отменить христианскую религию. Проект отмены представляется вполне осуществимым, но он может быть чреват опасными последствиями. Самое скверное во всем этом – то, что атеисты, деисты, социнианцы, антитринитарии и прочие разновидности вольнодумцев – люди, весьма прохладно относящиеся к установленной церкви. Они открыто выражают мнение о необходимости отмены таинства исповеди, они равнодушны ко всем обрядам и не признают даже jus divinum[250] епископата. Поэтому все это может рассматриваться как тонкая политика, имеющая целью изменить конституцию существующей церкви и установить вместо нее пресвитерианство. Предоставляю тем, кто находится у кормила правления, продолжить эти размышления.
Наконец, я полагаю, совершенно ясно, что в результате этой меры нас постигнет то самое зло, которого мы как будто больше всего стараемся избежать, и уничтожение христианской религии явится самым верным средством подчинить нас всех папе. Я тем более склоняюсь к этому мнению, что иезуиты, как мы хорошо знаем, постоянно засылают к нам своих эмиссаров с инструкцией прикидываться членами наших самых распространенных сект. Уже было отмечено, что в разное время они появились под маской пресвитериан, анабаптистов, индепендентов и квакеров, в зависимости от того, какая секта в данное время пользовалась наибольшим успехом. Так, например, когда стремление взорвать основы религии стало модным, папские посланцы не замедлили примкнуть к рядам вольнодумцев. Среди них – Толанд, великий оракул противников христианства, сам ирландский священник и сын ирландского священника; а в высшей степени ученый и остроумный автор книги под заглавием «Права христианской церкви» был в надлежащий момент обращен в римско-католическую веру, послушным сыном которой он и продолжает пребывать до сих пор, как это явствует из сотни мест его трактата. Я мог бы добавить к этому числу еще ряд лиц, но факт является совершенно бесспорным, и весь ход их рассуждений весьма логичен. Ибо предположим, что христианство уничтожено – тогда люди не успокоятся, пока не найдут какой-нибудь другой системы поклонения божеству. Это неминуемо повлечет за собой суеверие, а оно приведет к установлению папской власти.
И поэтому, если, несмотря на все, что я изложил, все же будет признано необходимым провести в парламенте билль, отменяющий христианство, я со всей скромностью позволил бы себе внести одну поправку: пусть вместо слова христианство будет сказано религия вообще. Я полагаю, что это будет гораздо лучше соответствовать всем благим целям, которые имели в виду авторы этого проекта. Ибо до тех пор, пока мы сохраняем существование бога и Божественного провидения, со всеми вытекающими отсюда по необходимости последствиями, которые дотошные и любознательные люди легко сумеют вывести из этих предпосылок, мы не устраним самого корня зла, даже если уничтожим все основы существующей евангельской догмы. Ибо какая польза нам от свободы мысли, если она не влечет за собою свободы действий? А это – единственная цель, хотя, по видимости, и весьма далекая, всех возражений против христианства. Поэтому-то вольнодумцы и сравнивают христианство со зданием, в котором все части настолько взаимосвязаны друг с другом, что, стоит только вытащить один-единственный гвоздь, все сооружение сразу рухнет. Это удачно выразил человек, который слышал, что в одной старинной рукописи есть разночтение в тексте, доказывающее существование Троицы. Он сразу воспользовался этим и из внезапно возникшей в его уме цепи силлогизмов сделал следующий весьма логичный вывод: «Ну, если все это так, как вы говорите, я могу смело развратничать, пьянствовать и посылать попов ко всем чертям!» Ввиду этого, а также целого ряда аналогичных примеров, которые легко было бы привести, я считаю совершенно очевидным, что спор идет не о каких-то трудно усваиваемых частностях христианского учения, а обо всей религии в целом. Налагающая ограничения на человеческую природу, религия считается, по-видимому, величайшим врагом свободы мысли и действий.
