— Не кинется. А вот парень молодой, Раевский… в нем стержень есть. Из него толк выйдет.

— Думаете, придут? — спросил Игнат.

— Придут, — уверенно сказал я. — Не все, может быть. Корф, старый пень, может и остаться, гордость свою нянчить. А те, у кого дети… придут. Куда им деваться?

— Ну, коли придут, — усмехнулся Савельев, — так мы их с ветерком домчим. Заодно поглядим, как благородные в седле держатся.

Туман над дорогой висел густым молоком, скрадывая очертания домов и деревьев. Мы стояли у городской заставы, кони нетерпеливо перебирали ногами, фыркая в сыром воздухе. Степан ходил кругами вокруг телеги, то и дело доставая карманные часы, щелкал крышкой и прятал обратно.

— Пять минут осталось, Андрей Петрович, — пробормотал он, поймав мой взгляд. — Пусто. Неужто не придут? Неужто гордость пересилила?

Игнат, сидевший в седле чуть в стороне, молча раскуривал трубку, всем своим видом показывая безразличие солдата к штатским метаниям. Савельев поправлял подпругу.

— Жди, Степан, — ответил я, не сводя глаз с темного зева ворот. — Голод — лучший будильник. А страх за будущее детей — лучший компас.

И они пришли.

Сначала из тумана вынырнула доверху груженная телега, которую тащила тощая, но жилистая кляча. На облучке сидел Раевский-младший, натянув картуз на самые глаза. За ним пешком шли люди.

Четыре семьи. Не пять, как было вчера в таверне. Барон Корф все-таки остался. Видимо, фамильный гонор и впрямь оказался дороже куска хлеба. Что ж, это его выбор. Естественный отбор, как сказал бы Дарвин, будь он уже широко известен.

Подошли Бельские. Глава семейства выглядел помятым, но смирившимся, его жена куталась в ту же шаль, а мальчишки угрюмо волокли узлы. Раевские — молодой инженер с матушкой и сестрой. Семья Арсеньевых — тот самый полковой лекарь с женой и дочерью на выданье. И, наконец, учительница французского, мадам Леблан (чудная фамилия для русской глубинки, но тут всякое бывает), с сыном-подростком.

Скраба у них было немного, но он был громоздкий и нелепый для тайги. Какие-то резные стулья, перевязанные бечевкой, стопки книг, сундук, обитый медью. Жалкие обломки прошлой жизни, которые они тащили с собой как якоря.

— Доброго утра, господа, — я кивнул им, не слезая с коня. — Рад, что разум возобладал. Грузитесь на наши телеги, если своего транспорта не хватает. Лошадей жалеть не надо, они крепкие.

Никто не ответил. Только лекарь, Иван Сидорович Арсеньев, устало приподнял шляпу.

— Благодарствуем, Андрей Петрович.

Они грузились молча, суетливо, стараясь не смотреть на казаков, которые с любопытством разглядывали «благородных». Бельский что-то бурчал жене, когда та неловко ставила корзину.

— Поехали, — скомандовал я, когда последний узел был увязан. — Путь неблизкий.

Дорога обратно заняла весь день, но теперь обоз шел медленнее. «Новые люди» к такой тряске не привыкли. На привалах они держались особняком, жевали свои припасы, пугливо озираясь на лес — тот самый лес, который для моих мужиков был домом и кормильцем, а для них казался дикой, враждебной чащобой, полной разбойников и медведей.

В «Лисий хвост» мы въехали уже затемно.

Ворота распахнулись, и обоз втянулся на вытоптанный двор. Здесь уже горели фонари — не лучины, а нормальные керосиновые лампы под стеклом, еще одна моя «роскошь», которая здесь стала нормой. Гудела паровая машина, отбивая ритм новой жизни. Пахло углем, дымком бани и ужином.

Встречал нас Архип. Он стоял у нового сруба — длинного, добротного, еще пахнущего свежей сосной. Я приказал построить его «на вырост», с четырьмя отдельными входами, словно чувствовал, что пригодится.

— Принимай пополнение, Архип, — сказал я, спешиваясь. — Это наши новые… специалисты. Заселяй в «длинный дом».

Дворяне вылезали из телег, озираясь. Они ожидали увидеть землянки или грязные бараки, но «Лисий хвост» встретил их порядком, чистыми дорожками, посыпанными галькой, и светом.

— Казармы? — брезгливо спросил Бельский, глядя на сруб.

— Квартиры, — жестко поправил я. — Печь в каждой секции своя. Дрова заготовлены. Вода в колодце. Ужинать идите в общую столовую, там сытно. Сегодня отдыхайте, завтра покажу хозяйство.

Они побрели к дому, волоча свои узлы. Я смотрел им вслед и думал: выживут ли? Приживутся ли эти комнатные растения на каменистой уральской почве? Или засохнут от тоски по балам и эполетам?

На следующее утро я лично повел их на экскурсию. Нужно было сразу показать масштаб, сбить спесь и дать понять, куда они попали.

День выдался ясным. Артель гудела, как растревоженный улей.

Мы шли по территории. Я указывал на шлюзы, на паровую машину, которая качала воду (Бельский при виде работающего «монстра» аж перекрестился, словно увидел черта), на кузницу, где Архип с учениками колдовал над новыми деталями.

— Здесь мы моем золото, — говорил я без пафоса. — А здесь, в механических мастерских, делаем то, что помогает его мыть.

Но больше всего их поразили не машины. Их поразили дети.

В школе как раз закончились уроки, и ребятня высыпала на улицу. Шумная, но не дикая ватага. Одеты чисто, в добротные рубахи и штаны, а не в рванье. Лица умытые, глаза живые, смышленые.

Они рассыпались по двору, и каждый занялся делом. Две девчонки-подростка побежали на кухню к Марфе — чистить картошку, таскать воду. Мальчишки постарше деловито направились к поленнице, взялись за колуны.

— Кто это? — спросила мадам Леблан, глядя на вихрастого паренька, который ловко управлялся с поленом. — Это дети рабочих?

— В том числе, — ответил я. — А вот те, — я кивнул на группу, бегущую к лечебнице, — сироты. Из города.

Дворяне переглянулись.

— Сироты? — переспросил Арсеньев, старый лекарь. — И что они здесь делают? Милостыню просят?

— Работают, — отрезал я. — И учатся. У нас здесь никто не просит милостыню. Видите вон ту девочку, что бинты стирает? Она будущая сиделка. А тот парень, что уголь тащит — ученик кочегара. У каждого есть дело по душе и по силам. Они сами зарабатывают свой хлеб и свое будущее.

Бельский хмыкнул, но промолчал. Раевский смотрел на все это с нескрываемым интересом. В его инженерных мозгах явно происходил какой-то сдвиг. Он видел систему.

Мы зашли в школу. Пустые классы пахли мелом и деревом. На доске остались формулы — простые, арифметические, но аккуратно выведенные.

— Здесь будете преподавать вы, сударыня, — я обратился к Леблан. — И вы, мадам Раевская. Арифметику, письмо, географию.

Потом повел их в лечебницу. Тимофей, наш фельдшер, как раз перевязывал руку горняку. Арсеньев профессионально принюхался — пахло карболкой и чистотой. Никакого гнилостного духа, привычного для лазаретов.

— Инструмент есть, медикаменты закупаем, — сказал я лекарю. — Но рук не хватает. Тимофей справляется с порезами и ушибами, но нужен врач. Настоящий. Это теперь ваша вотчина, Иван Сидорович.

Старик подошел к шкафу с инструментами, потрогал блестящий ланцет. Руки у него, я заметил, не дрожали.

— Недурно… — пробормотал он. — Весьма недурно для тайги.

Кульминацией экскурсии стала баня.

Я загнал туда мужчин, пока женщины обустраивались в новом доме. Банька у нас была знатная, по-черному уже не топили, поставили каменку с дымоходом, полки из липы.

После дороги, после вчерашнего нервного напряжения, горячий пар и березовый веник сделали свое дело. Спесь выходила вместе с потом.

Вечером я пригласил глав семейств к себе в контору. Стол накрыли не богатый, но достойный: соленые грибочки, сало, картошка с укропом, пироги с капустой и графинчик моей фирменной настойки на кедровых орешках.

Сели. Сначала молчали, чувствуя неловкость. Я разлил по стопкам.

— Ну, господа, — поднял я свою. — С новосельем. Пусть земля эта будет к вам добра, а вы — к ней.

Выпили. Закусили. Потом по второй, третьей. Тепло пошло по жилам, языки начали развязываться.