— Степан, — позвал я, когда последний воз въехал на двор.

Управляющий подошел, шатаясь от усталости.

— Сколько? — спросил я. — В итоге?

— Потратили шесть тысяч, — прохрипел он. — Но товару здесь, Андрей Петрович, тысяч на сорок по рыночной цене. Если б мы это сами покупали осенью, без этой демидовской «помощи»… мы бы по миру пошли.

— Шесть тысяч за спокойную зиму, — улыбнулся я. — Хорошая сделка.

Я поднял взгляд на небо. Светало. Бледное зимнее солнце вставало над тайгой, освещая горы провизии, лежащие посреди двора.

Где-то там, в Екатеринбурге, Павел Демидов, возможно, сейчас просыпался в своей шелковой постели, довольный собой. Он думал, что избавился от лишнего груза и заодно добил врага. Он не знал, что только что собственноручно зарядил мою пушку.

— Аня, — окликнул я девочку.

— Да?

— Передай по радио на «Глаз» и другие посты и прииски. Отбой режиму экономии. Восстановить полные пайки. И пусть… — я на секунду задумался. — Пусть передадут своим сменщикам, чтобы прислали кого-нибудь за провизией. Сало, табак, сахар. Людей надо побаловать.

Она улыбнулась — устало, но счастливо.

— Будет сделано, товарищ главный… Андрей Петрович!

Я оглядел свой, теперь уже по-настоящему неприступный, бастион. Мы были сыты. Мы были одеты. У нас был уголь, металл и машины.

— Потапыч! — гаркнул я.

Старик, помогавший скатывать пустые бочки, вздрогнул и подбежал.

— Я здесь, Андрей Петрович!

— Садись писать новое письмо.

— Опять про голод?

— Нет, — я зло усмехнулся. — Про голод хватит. Напиши, что… напиши, что барин совсем с катушек слетел. Что ходит по лагерю и смеется. А рабочие… рабочие с горя начали песни петь. Пусть Демидов думает, что это агония разума. Пусть расслабится еще сильнее. Нам нужно еще недели две тишины, чтобы запустить новый цех.

— Понял, барин! Сделаем в лучшем виде!

Я повернулся к Степану.

— Спать иди. Сутки спи. Заслужил.

Степан кивнул и побрел к конторе, волоча ноги.

Война пушками и война голодом закончились. Начиналась война инженеров.

Я сидел в конторе, сдвинув на край стола недопитый чай, который уже подернулся плёнкой. Передо мной лежал чистый лист ватмана. Свет лампы выхватывал из полумрака начерченные линии, которые я наносил уже третий час, стирал хлебным мякишем и наносил снова.

— Андрей, ты бы поспал, — тихо сказала Анна, заглядывая через плечо. Она неслышно вошла в комнату, принеся с собой запах мороза и свежего снега. — Третьи сутки над бумагой чахнешь.

— Нельзя спать, Аня, — пробормотал я, не отрываясь от чертежа. — Мы выиграли время, но мы не выиграли будущее. Пока мы льем чушки — мы просто сырьевой придаток. Богатый, зубастый, но придаток. Чтобы стать империей, нам нужно менять форму.

Я ткнул карандашом в центр листа.

— Нам нужен прокат.

— Прокат? — она подошла ближе, вглядываясь в схему. — Это… вальцы?

— Это прокатный стан, — поправил я. — Смотри. Сейчас как делают лист? Кузнецы молотами плющат. Долго, криво, дорого. А рельс? Рельс молотом не выкуешь, чтобы ровный был, на версты тянулся.

Я быстро набросал сбоку схему двух массивных цилиндров, вращающихся навстречу друг другу.

— Мы пропустим раскаленный блюм — болванку — через эту мясорубку. Металл потечет, как тесто под скалкой. За один проход мы получим то, над чем артель кузнецов будет потеть неделю. Листовое железо. Уголок. Швеллер. И, главное, рельс.

— Рельс… — повторила Анна задумчиво. — Ты все-таки хочешь тянуть дорогу в Екатеринбург? Железную?

— Хочу. Но не сразу. Сначала мы сделаем внутризаводские пути. От шахты до домны, от домны до склада. От прииска к прииску. Вагонетки катать — не тачки на горбу таскать. Производительность вырастет втрое.

Дверь скрипнула, и в контору, пригибая голову, вошел Архип. За ним, протирая очки, семенил Раевский. Мой «технический совет» был в сборе.

— Звали, Андрей Петрович? — прогудел кузнец, отряхиваясь от угольной пыли.

— Звал. Смотрите.

Я развернул ватман к ним.

— Архип, мне нужны валки. Чугунные, с отбеленным поверхностным слоем. Твердые, как алмаз, чтоб не крошились. Сможешь отлить?

Архип склонился над столом, шевеля губами. Его палец, толстый и черный, прочертил линию профиля.

— Форму-то я сделаю… — протянул он с сомнением. — Кокиль чугунный надобен, чтоб быстро остывало и корку дало. Но вес… Андрей Петрович, эта ж дура пудов на пятьдесят потянет каждая! Чем крутить будем?

— Машина, — ответил за меня Раевский, поправляя очки. Он уже схватил суть. — Наша паровая машина. Та, что на молоте стоит, имеет избыток мощности. Если сделать передачу…

— Не потянет напрямую, — отрезал я. — Металл сопротивляться будет. Ударная нагрузка порвет шатуны. Нам нужен маховик. Огромный, тяжелый маховик-накопитель инерции. И редуктор. Злые шестерни, Архип. Зуб в руку толщиной.

Кузнец почесал затылок, оставляя на лбу черную полосу.

— Шестерни… Это ж вытачивать надо. Или лить точно.

— Отливаем в землю, потом доводим напильником и притиркой. Ты же мастер.

— Мастер-то мастер, да задача… — он хмыкнул, но в глазах уже загорелся тот самый огонек, который я в нем так ценил. — А ежели сдюжим… Это ж мы листовое железо гнать сможем? Тонкое?

— Сможем, — кивнул я. — И не только листовое. Котлы клепать из него потом. Трубы сворачивать. Броню, если понадобится. Мы перестанем зависеть от кузнечного молота. Мы станем заводом полного цикла.

Раевский возбужденно заходил по комнате.

— Я рассчитаю передаточные числа! — бормотал он. — Андрей Петрович, нужна клеть. Жесткая станина, чтобы валки не разжало. Чугун тут не пойдет, лопнет. Нужны стяжки стальные.

— Возьмете оси от старых демидовских подвод, перекуем, — распорядился я. — Металл там дрянь, но если науглеродить — пойдет. Начинайте завтра же. Архип — формы и валки. Александр — расчет редуктора и станины. Анна — чертежи в чистовик.

— А вы? — спросил Архип.

— А я займусь политикой. Металлической политикой.

Обеспечив технический тыл, я перешел к реализации второй части плана. Нам нужны были союзники. Не Князь, где-то далеко в Петербурге, чье покровительство грело душу, но не спасало от ножа в спину, а соседи. Те самые мужики окрестных деревень, которых Демидов обирал десятилетиями.

Степан ждал меня на складе готовой продукции. Там, в холодных сумерках амбара, лежали штабели свежих чугунных чушек, отлитых уже после «блокады», и первая партия прутка, прокованного вручную под молотом.

— Местные пришли, — доложил Степан, кивая на приоткрытые ворота. — Кузнецы из Верхотурья, из Алапаевска двое, даже из-под Тагила один пробрался. Боятся, озираются, но жадность сильнее страха.

— Цену знают?

— Объявил, как велели. На тридцать процентов ниже, чем на заводах Яковлевых или Демидовых. Но только за наличные или за продукты по твердому курсу.

— Веди.

Мы вышли во двор. У весовой толпилось десятка полтора мужиков. Одеты кто во что горазд — тулупы, армяки, но руки у всех одинаковые: черные, узловатые клешни людей, всю жизнь гнущих железо.

Увидев меня, они стянули шапки.

— Здорово, мужики, — я подошел к ним. — За железом?

Вперед выступил коренастый бородач с прожженным фартуком, торчащим из-под зипуна.

— За ним, родимым, Андрей Петрович. Сказывают, у вас металл… чистый. Без серы. И мягок в ковке.

— Не врут, — кивнул я. — Моя домна на древесном угле работает, технология особая, дутье горячее. Сера выгорает. А то, что в пудлинговой печи доводим — так то почти сталь.

Я взял пруток, бросил его на наковальню, стоявшую тут же.

— Архип! Дай молот!

Кузнец подал мне кувалду. Я, не снимая сюртука, размахнулся и ударил по холодному концу прутка. Он согнулся, но не треснул.

— Видите? — я показал место сгиба. — Не ломается. Тянется. Подкову гнуть — одно удовольствие. Ось ковать — навека.

По толпе прошел одобрительный гул. Демидовский «свинский» чугун часто был хрупок, лопался на морозе.