— Что, барин, совсем худо? — спросил меня Петруха, когда я проходил мимо котельной. Он вытирал лицо грязной тряпкой, и я видел, как заострились его скулы.

— Худо, Петро, — честно ответил я, не сбавляя шага. — Но не смертельно. Потерпи. Скоро будет праздник.

— Да мы-то потерпим, — буркнул он. — Лишь бы совсем зубы на полку не положить.

Я шел в контору, чувствуя спиной взгляды сотен людей. Они верили мне. Пока верили. Но вера — ресурс исчерпаемый, как и уголь. Если обоз не вернется… если Савельев не прорвется…

Аня в эти дни почти не выходила из радиорубки. Она ловила каждый шорох в эфире, надеясь услышать условный сигнал от наших постов. Но эфир молчал.

На пятый день, ближе к вечеру, небо затянула сизая муть. Пошел первый настоящий снег — не крупа, а тяжелые, мокрые хлопья, которые залепляли глаза и тут же таяли, превращая грязь под ногами в ледяное месиво.

Я стоял на вышке у северных ворот, вглядываясь в стену леса. Рядом переминался с ноги на ногу Игнат.

— Должны быть, — сказал он, вытирая мокрый ус. — Ефим Григорьевич слово держит. Если сказал пять дней — значит, пять.

— А если их перехватили? — вслух озвучил я свой главный страх. — Если демидовские кордоны оказались плотнее?

— Ефим не дурак. Он по тракту не пошел бы. Да и Фома же с ними — выведет.

Вдруг Игнат напрягся, подавшись вперед.

— Андрей Петрович… Гляньте. Вон там, где ельник густой, у старой просеки.

Я прищурился. Сквозь пелену снега что-то темнело. Движение. Не на дороге, нет. Прямо из чащи, ломая кусты, выползало что-то большое, темное.

Лошадь. Морда в пене, бока ходят ходуном.

За ней — телега. Колеса облеплены грязью по самые оси.

Потом еще одна. И еще.

— Наши! — выдохнул Игнат и, забыв про субординацию, засвистел в два пальца.

Я скатился по лестнице вниз, чуть не пересчитав ступеньки копчиком.

Ворота распахнулись. Обоз втягивался на территорию лагеря тяжело, с натужным скрипом и хрипом лошадей. Десять подвод. Десять! Груженые так, что рессоры выгнулись в обратную сторону. Рогожа, укрывавшая груз, промокла и потемнела, но под ней угадывались округлые бока мешков и ящиков.

Савельев ехал на головной телеге, рядом с возницей. Есаул был страшен: тулуп порван, папаха сбита на затылок, лицо серое от усталости, но глаза горели торжеством.

Рядом, верхом на маленькой, мохнатой лошадке, ехал Фома. Он как всегда, был невозмутим, словно только что вернулся с лесной прогулки, а не из рейда по тылам врага.

— Принимай, Андрей Петрович! — хрипло гаркнул Савельев, спрыгивая в грязь. Ноги его подогнулись, но он устоял, хлопнув ладонью по борту телеги. — Доставили! До зернышка!

Вокруг уже собирались люди. Рабочие бежали с цехов, побросав инструменты. Запахло не только мокрой шерстью, но и хлебом — тем особым, сытным духом, который исходит даже от сырой муки.

— Как прошли? — спросил я, пожимая руку есаулу. Ладонь у него была ледяная и жесткая, как кора. — Мы думали, там стена.

Савельев кивнул на Фому.

— Ему кланяйся. Я таких троп отродясь не видел. Мы ж не дорогой шли. Мы, почитай, звериными лазами ползли. Через гари, через болота старые, в обход всех кордонов.

Фома степенно слез с лошади, поправил ружье за спиной.

— Демидовские люди на большаке стоят, — сказал он тихо, своим привычным спокойным голосом. — Жгут костры, водку пьют. Ждут, когда мы сами к ним выйдем. А мы волчьей тропой, по кряжу. Там телега с трудом, конечно, но прошла. Пришлось, гать мостить дважды, да деревья валить…

— Двух коней загнали насмерть, перепрягать пришлось. Туши забрали. — добавил Савельев, мрачнея. — Но груз весь здесь. Мука, крупа, солонина. Сало. Овес для коней. На месяц хватит, если экономить. А там и зимник встанет, по льду легче будет.

Я смотрел на подводы. Десять телег. Это была не просто еда. Это была жизнь. Это была победа.

— Разгружать! — скомандовал я, и голос мой зазвенел от облегчения. — Живо! Все на разгрузку! Муку в сухой амбар! Мясо на ледник! Сегодня полная пайка всем! И по чашке водки мужикам — за здоровье есаула и Фомы!

Лагерь взорвался криками «Ура!». Люди кинулись к телегам. Усталость, злость, страх — все смыло волной радости.

Я нашел глазами Игната. Тот стоял чуть в стороне, улыбаясь в усы.

— Видишь? — сказал я ему. — Воевать можно не только пушками. Логистика, брат. И знание местности.

— И мозги, — добавил подошедший Степан.

Управляющий, который все эти дни ходил серым от ужаса, теперь сиял, как новый самовар. Он держал в руках пухлый пакет.

— Андрей Петрович, тут Савельев еще и почту прихватил. От наших людей в городе. Через старосту передали.

Мы прошли в контору. Там было тепло, Марфа уже растопила печь.

Я разорвал пакет. Внутри лежало несколько донесений, написанных торопливым почерком агентов Степана — тех самых, которых он завербовал в Ирбите приглядывать за ситуацией.

Я пробежал глазами по строчкам и почувствовал, как напряжение последних дней отпускает, стекает с плеч тяжелой водой.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросила Анна.

Я поднял голову и улыбнулся — впервые за неделю искренне, зло и весело.

— Клюнуло, — сказал я, бросая письмо на стол. — Демидов отозвал своих скупщиков.

— Как отозвал? — не поверил Степан.

— А вот так. Пишут, что Павел Николаевич пребывает в прекрасном расположении духа. Устроил попойку для своих приказчиков в тех краях. Сказал, что «Воронов спекся».

Я ткнул пальцем в бумагу.

— Он получил донесение от Потапыча. Про треснувшую домну, про голод, про бунт. И поверил. Агент пишет, что Демидов решил прекратить тратить деньги на блокаду. Зачем платить втридорога за овес, если, по его мнению, мы и так передохнем через неделю? Он решил просто сидеть на берегу и ждать, когда мой труп проплывет мимо.

Степан рухнул на стул и расхохотался — нервно, с икотой.

— Ай да Потапыч! Ай да старый лис! Обманул! Самого Демидова обманул!

— Не Потапыч обманул, — покачала головой Анна. — Это ты его обманул, Андрей. Ты сыграл на его гордыне. Он так хотел твоей смерти, что поверил в первую же сказку, которая это подтверждала.

— Демидов снял посты с дальних деревень, — продолжил я читать. — Закупки прекращены. Цены на фураж поползли вниз. Блокада снята, господа. Он думает, что мы в агонии, а мы…

Я подошел к окну. Снег валил все гуще, скрывая следы обоза, скрывая заводские трубы, скрывая нашу маленькую крепость от всего мира.

— А мы только что получили шанс не просто выжить, — закончил я. — Мы получили время, чтобы ударить в ответ.

Тишина, опустившаяся на дороги вокруг моих приисков после снятия демидовской блокады, была обманчивой. Это была не тишина мира, а то напряженное затишье, когда хищник, уверенный, что жертва уже бьется в агонии, лениво отходит в сторону, чтобы не пачкать лапы в крови.

Демидов поверил. Старый лис проглотил наживку Потапыча, как голодная щука — блесну. В его кабинетах, должно быть, уже пили шампанское, празднуя кончину выскочки Воронова.

Я стоял у окна конторы, глядя на то, как густой, пушистый снег засыпает плац. Зима вступала в свои права, укрывая тайгу белым саваном. Красиво. И смертельно опасно, если твои амбары пусты. Обоз Савельева привез нам передышку на месяц, но зима на Урале длится полгода.

Дверь распахнулась, впуская клуб морозного пара и Степана. Мой управляющий выглядел не так, как обычно. Исчезла его привычная суетливость, страх в глазах сменился хищным блеском, какой бывает у каталы, увидевшего в рукаве козырного туза. Он сбросил тулуп прямо на лавку, даже не отряхнув снег, и с грохотом опустил на мой стол толстую, распухшую от закладок учетную книгу.

— Андрей Петрович, — выдохнул он, и голос его дрожал не от холода, а от азарта. — Вы не поверите. Рынок… он сошел с ума.

— Что случилось? — я оторвался от окна. — Цены снова взлетели?

— Наоборот! — Степан почти выкрикнул это слово. Он раскрыл книгу, тыча пальцем в колонки цифр. — Рухнули! Обвалились! Как подкошенные!