— Ты серьезно? — прищурилась Еленочка.

— Совершенно серьезно, уже есть договоренность и предварительно забронирован зал на двадцать пятое июня. Поехали со мной, и вы сами убедитесь. Мне лишь нужно знать количество дополнительных мест. Плюс спиртное можно приносить с собой — так мне сказали.

Заячковская-старшая зааплодировала:

— Вот это подарок так подарок! Я готова вернуть твоему деду все, что он заплатил за нас! За мою дочь то есть.

— Сумма мне неизвестна… — развел руками я.

И тут к овациям присоединилась Памфилова, затем — Каретниковы, Карасиха, Кабанова так вообще аплодировала стоя. Попова же вскочила и выбежала из класса, а Натка встала, хлюпнула носом и тоже захлопала. Моя мама растерянно озиралась, но в конце концов присоединилась ко всем. Особенно радовались одноклассники.

Они бушевали минуты две, а когда успокоились, я спросил:

— Так понимаю, вариант вас устраивает?

Ответила мне вторая волна оваций.

Раздача промокодов на легендарный чикла Петра Жгулёва: https://author.today/post/762609

Из школы мы вышли в полвосьмого вечера. Стоило представить восторг на лицах одноклассников, как становилось светло, тепло и радостно. Да что там представлять — вот он.

В коридоре они обступили меня. Даже те, кто со мной не дружил: Попова, Белинская, Семеняк — и завалили вопросами. Натка постоянно долдонила на разные лады, словно пластинка заела:

— Че, правда мы пойдем в «Лукоморье»? Реально, и всего четыре тысячи с маман? И че, твой дед прямо оплатил? И нам можно приходить? — и еще куча вариаций.

Своей очереди ждала Райко. Когда девчонки оставили меня в покое, подошла и спросила, окатив презрением:

— И во сколько же это ему обошлось? Даже мы не можем себе позволить столь широких жестов.

Петя в это время обсуждал что-то с Памфиловым, и я не удержался, сказал:

— Примерно, как две машины хлеба нищим раздать. — И отвернулся, чтобы не портить настроение видом ее перекошенного лица.

Мама ни на минуту не отходила, не давала пообщаться, в глаза заглядывала, как тот варан из байки.

— Ну что? — спросил я, когда мы остались одни.

— Это ведь не дед заплатил? — спросила она. — Это ведь твои деньги, да?

— Клянусь, что это не мои деньги, это действительно подарок.

Мама шумно выдохнула и успокоилась. Столь широкий жест, как говорила Райко, казался ей идиотизмом — зачем кормить чужих? И как ей рассказать, что миллиарды чужих складываются в единое целое, где важен каждый, кроме гнилушек, но даже у них есть шанс.

— Я никогда не была в «Лукоморье», — поделилась она. — Вася обещал меня свозить на день рождения, но мы решили, что сильно дорого. Дед совсем с ума сошел, надо с ним поговорить.

Сюда я приехал на Карпе, оставил его на базе и сейчас топал за ним позади Каретниковых. Илья постоянно оглядывался, хотел поговорить, но мама его отпугивала. Наши с ней дороги разошлись, когда мне надо было поворачивать к дому Ильи, и мы с ним наконец воссоединились.

Про скачок времени на таймере я ему рассказал еще утром, объяснил, почему он произошел, а вот про подарок Гоги ничего не говорил, это был сюрприз для всех.

Леонид Эдуардович тоже считал, что меня начало заносить на поворотах.

— Благородный, но очень безрассудный поступок, — дал оценку происходящему он уже во дворе, когда мама ушла. — В наше время нельзя так разбрасываться деньгами.

— Это и правда подарок, — в который раз за сегодня сказал я. — Своих денег я не потратил ни копейки.

Помня, какой пир я закатил на свой день рождения, они не поверили, но навязывать свои предположения не стали: мои деньги, моя жизнь.

Мы с Ильей направились в подвал, а его родители пошли домой.

— И я не одобряю, — сказал Илья, открывая подвал.

И этот туда же!

— Давай зайдем, и я расскажу, чьи это деньги.

— Ну уж мне-то сказать можешь, — обиделся Илья.

— Помнишь, бандюки подвал наш отжали? Не армяне, а во второй раз? Которые «Славяне». Они вступили в сговор с местными, отец Барика им помогал. Так вот, они убили любимого племянника Гоги Чиковани, хозяина Лукоморья.

— А, да что-то вспоминаю. Там вроде стрельба была…

— Да, но это он положил предателей, а потом сел. А я предоставил ему нужную информацию, без которой он никогда не распутал бы этот клубок. Перед тем, как сесть в тюрьму, Гоги меня отблагодарил. Гульба в ресторане на тридцать человек — его подарок. Я решил, что это идеально для выпускного. Но все не влезут, потому взрослым придется доплатить. А не смогут — так пусть одноклассники порадуются.

— А чего тогда не сказал? — обиделся Илья. — Про Гоги, про Славян?

— Потому что сейчас эта информация уже безопасна. Тогда же ты просто волновался бы за меня, ничем не в силах помочь. Ты лучше скажи, вы на Наташку пойдете?

— Конечно, — с радостью сменил тему Илья. — Родители нам четверым купили билеты. Как такое пропустить?

— Мог бы пригласительный взять…

Он мотнул головой:

— Надо поддержать наш театр. Билеты — зарплата актерам.

— Говоришь, как человек из будущего, — оценил его порыв я.

Мы сели на диван. Илья был в курсе, почему мне стало плохо во время КВН, и проникся мыслью делать мир лучше, считал это крутым и завидовал, что все на моих плечах. Пришлось объяснять:

— Понимаешь, Илья, это ни разу не весело и не круто, потому что ты себе не принадлежишь. Вот представь, ты много всего знаешь и умеешь, доставай из памяти важное, продвигайся, греби бабло лопатой. В Москву, вон, дорога открыта, там возможностей больше. Хочешь — будь музыкантом, пой песни, которые станут популярными в будущем, богатей. Хочешь, идеи книжек воруй и лети впереди славы, становись основателем писательских трендов. А нельзя! Под себя грести нельзя, нужно делать что-то ценное, иногда то, что не хочется. Вот я только подумал школу бросать, потому что мне нечего там делать — случился откат. Украденное не представляет ценности для мироздания, наоборот. Ты вырываешь что-то важное из основ, понимаешь? Это важное кто-то выстрадал и создал, а ты обесценил.

Илья кивнул и пригорюнился.

— Это как посадить готовые помидоры, вместе с плодами и говорить, что ты их вырастил. Нельзя грести под себя, нужно задумываться над каждым шагом. Я, вот, тебе завидую, что ты можешь просто жить, а меня сделали стражем системы.

Илья грустно улыбнулся:

— Зато мало кто может похвастаться, что его лучший друг — страж системы… Звучит устрашающе. Какой, кстати, системы? И почему именно ее?

Я развел руками, не хотелось углубляться в дебри, натягивать понятие из будущего на современные реалии.

— И когда ты станешь свободным? Когда остановишь таймер?

— Боюсь, никогда. Из-за гнилушек. Похоже, когда их число достигает критической массы, запускаются процессы самоуничтожения реальности.

Я рассказал, кто такие гнилушки и что у них два пути: на тот свет или меняться. Баранова сама изменилась, Райко изменил я. Джусиха умерла, Мороз умер, Барик…

— В общем, дерьмо это все. Давай лучше Марио погоняем или поиграем у тебя на компе. Че-то тошно стало. — Я встал. — Или нет, или давай пойдем смотреть весну.

Илья тоже поднялся с дивана.

— Это как?

— Смотреть, как все цветет и колосится, слушать скворцов и ждать лето.

Однако спокойно погулять не получилось: на выходе со двора нас ждали одноклассницы: Попова, Белинская, Семеняк. Точнее, делали вид, что просто мимо проходили.

Попова бездарно изобразила удивление и воскликнула:

— Вот он, наш герой!

— Наш Марио, спасший принцессу, — подыграла Белинская.

— Всех принцесс! — дополнила Попова.

— Иди к нам!

Семеняк стояла молча, перетаптываясь с ноги на ногу. Она сторонилась меня по привычке, по науськиванию Барановой, хотя та со мной наладила отношения.

Девчонки обступили меня со всех сторон, аж неприятно стало, словно в кольцо брали. Но вместо того, чтобы бить, налетели и начали тискать, в щеки целовать, квохча и попискивая.