— Послезавтра в поликлинике в двенадцать? — спросил я и сразу добавил: — Я приду пораньше, вместе подумаем, как действовать и что говорить.

Только направляясь в поликлинику, я вдруг понял, что сегодня за день: двадцать второе июня, второй день Великой Отечественной войны. Надеюсь, у мамы ничего вероломного не случится, и они с отцом договорятся.

По идее, должно быть наоборот: дети чудят, родители их учат и страхуют в трудных ситуациях. Но если я не поддержу маму, она побоится, и все у них затянется на неопределенный срок, и так затянулось.

Когда я пришел, мама не скучала, что-то объясняла за стойкой пожилому мужчине и выглядела цветущей и бодрой. Отправив мужчину к кабинету Гайде, она округлила глаза и протянула мне исписанный листок.

— Прочитай, это текст.

— Какой… — И тут до меня дошло, что она законспектировала предстоящий разговор, а потом выучила, чтобы не растеряться.

— Ты это… заучила⁈ — удивился я.

— В общих чертах. Рома только посмотрит на меня, и я цепенею.

Я пробежался по тексту: то же самое, о чем мы говорили позавчера, только развернуто.

— Что скажешь? — поинтересовалась мама.

— Вначале сказать вот это, что время прошло, жизнь продолжается, бла-бла, а потом спросить, как он видит ситуацию и чего бы хотел. Выслушать его и лишь затем озвучить свои желания, без двухсот долларов за участок, их использовать, если он начнет торговаться. Поняла?

— Да, — кивнула она и повторила, что отступные за участок использовать для торга.

Предупредив Гайде, что уходим, мы направились к отделению, где работает отец, мама еще вчера договорилась с ним о встрече и вот бледнеет, потеет, трясется.

— Ничего неприличного и незаконного ты не требуешь. Другая на твоем месте попыталась бы его разуть и раздеть, а ты откупные предлагаешь, все вполне справедливо.

— А если он не согласится? Если захочет портить мне жизнь?

— Подавай на алименты, — развел руками я. — Тогда ему ничего на жизнь не останется, тем более, ты сейчас официально безработная.

Вроде мама немного успокоилась. Мы остановились в тридцати метрах от ментовки, я взял маму за руку, заглянул в глаза.

— Все должно быть хорошо. Поняла?

— Все будет хорошо, — неуверенно улыбнулась мама и пошла по аллее к отделению.

Я решил понаблюдать за ней со стороны. Вряд ли отец займется рукоприкладством, но мало ли. Я прислушался, не свистят ли раки на горе: не свистели. Всегда существовала вероятность, что даже отец стал человеком.

Мама остановилась возле деревянной зеленой скамейки, обхватила себя руками. Я спрятался за кустами сирени, меня за ними не видно, зато я в прорехах между листьями все отлично вижу. Из ментовки вышел отец, направился к маме широким шагом. Мама сперва вскинула голову, потом ссутулилась, напряглась. Отец остановился напротив нее, кивнул на скамейку и уселся, похлопал рядом. Мама села.

Я чуть сместился, чтобы лучше их видеть. Сперва говорила мама — поначалу с опаской, но все более распаляясь. Закончив, посмотрела в лицо отцу. С такого расстояния, да из-за кустов не видно деталей, но готов был поспорить, что он улыбнулся. Не улыбнулся даже — растянул рот, как удав, готовый заглотнуть добычу. А потом заговорил — без интонации и жестов, не шевелясь. Он говорил и говорил, причем что-то неприятное — мама вскочила, но он схватил ее за руку и вернул на место — рывком, будто ослушавшуюся рабыню. Положил руку на спинку скамейки, приблизил свое лицо к ее лицу…

Чисто ментовской прием устрашения. Он ее прессовал! Ах ты ж… Надо было тихонько подать на раздел, и все дела.

Покинув убежище, я рванул к ним, крикнув:

— Мама, все в порядке?

Когда подбежал к скамейке, отец уже отпустил маму и остановил взгляд на мне.

— Добрый день, сын. Как успехи в школе?

Два года назад этот человек вызывал у меня страх. Год назад — ненависть за то, что он с нами делал. Теперь же… теперь же — никаких ярких чувств, потому что я сильнее.

— Отлично, — елейно улыбнулся я, — закончил класс. Ты хоть знаешь какой?

— Значит, так? — спокойно сказал он, поднялся, инстинктивно отряхивая задницу, — ну, посмотрим. ­— И вразвалочку направился к своему отделению.

Мама будто окаменела, широко распахнув глаза, я уселся рядом.

— Что он сказал? — спросил я, уже понимая, что ничего хорошего.

— Сказал, что засудит меня, если подам на алименты, и детей заберет, потому что я ими не занимаюсь, и дома они не живут.

— Любящий заботливый папочка! Сука! — в сердцах я чуть не ударил скамейку. — Так о нас печется, что даже не помнит, в каких классах мы учимся! Так заботится, что вместо того, чтобы помочь выгнанным, как он считает, из дома детям, он наблюдал, собирал доказательства, чтобы… нагадить бывшей. Ну твою же мать!

А я надеялся, что он молодую любовницу завел, и ему все равно, что с нами происходит. А вон оно как! Наверняка и на Лялину досье собирает, надо будет ей сказать.

— Подавай на алименты, — сказал я злобно. — Ничего он не сделает. «Заберу у тебя детей», — любимая угроза беспомощного психопата.

— Не буду подавать, — помотала головой мама. Закрыла лицо руками. — Вообще ничего не буду, и на раздел не подам!

— И будет за тобой тащиться прошлое, как выпущенные кишки, — прикрикнул я и продолжил, уже успокоившись: — Ладно, будем считать, что он победил. Я не вправе за тебя решать.

— Но вы же дома не живете! Это доказать элементарно! — вскинулась мама.

— Как? Проверки ночами не ходят. Оставишь в квартире вещи, которые мы не носим, оборудуешь письменный стол, предъявишь проверяющей — и кто что докажет? А если будут настаивать, чтобы нас увидеть, позвони, и мы примчимся, и нажалуемся на отца, расскажем, как он нас бил и жизни не давал. Отец наш подлый, но не тупой и себе не враг… Хотя нет, уже сомневаюсь.

Хотелось внушить маме, чтобы ввязалась во все это, но я себя остановил. Это не моя судьба, пусть учится самостоятельности и сама принимает решения.

Какой же это соблазн: внушить что-то человеку, лишить его воли, превратив в послушную марионетку…

И уничтожить.

— У меня «пятерка»! — закричала Наташка, врываясь в квартиру. — Пяте-о-орка! Е! Е-е! Е-е!

— Тридцать, — усмехнулся я, немного ее ошарашив.

— Не поняла… — округлила глаза она.

— Пятью шесть — тридцать, — улыбнулся я. — Экзаменов-то шесть.

Обещанные деньги я приготовил заранее, положил пять двадцатидолларовых купюр в ежедневник, и вот их время настало. Я молча встал, открыл замок, достал деньги и протянул Наташе.

У сестры округлились глаза, она пересчитала деньги, посмотрела на меня неверяще.

— Но тут больше, чем…

— Ты заработала, они тебе понадобятся в Москве. Ты ж в общаге будешь жить? Есть что-то надо, на что-то надо гулять, мама вряд ли будет слать тебе посылки с едой.

— Зато бабушка будет точно.

­—Только храни у деда, смотри, чтобы не сперли.

— Конечно у деда буду держать! Я еще сотку заработала на постерах, прикинь, я магнат!

Из мастерской высунулся Боря с круглыми глазами:

— Дед? Он же завтра приедет!

— Завтра, — подтвердил я. — Раз уж все в сборе, перейдем к плохим новостям. Ругаться — можно, разносить квартиру нельзя. Готовы?

Наташка и Боря прошли на кухню, и я рассказал, что мама встречалась с отцом, пыталась поговорить о разводе и решить проблему мирно, но он пригрозил ей лишением родительских прав, алименты отказался платить и хочет, чтобы все оставалось в подвешенном состоянии как можно дольше — чтобы нервировать маму и она не смогла распоряжаться своей жизнью.

Заключил я так:

— Не знаю, как далеко он пойдет в своих угрозах, но нам нужно создать видимость, что мы живем у нее, и быть на стреме. Если мама позвонит, значит, с проверкой нагрянули органы опеки, и нам нужно показаться дома. Такие дела.

— Вот козлина вонючая, — проговорила Наташка, — а я собралась его простить. Тьфу!