Пашка говорит, что народ опять обманывают. Сколько раз такое было: то деньги на книжках заморозили, то деньги меняют, то опять меняют. И правда, лучше в долларах держать.

Всю дорогу Ольга Пашу спрашивала, и он грамотно отвечал, а она все больше утверждалась в вере, что акции «МММ» надо продавать, причем срочно!

Наконец вот она, родная остановка, родной дом. Больше всего на свете Ольга боялась, что Вася будет дома. Она так нервничает, что обязательно себя выдаст, ведь совершенно не умеет врать. Да и нельзя врать мужу, что это за отношения получатся.

А она врет, проворачивает мутные дела за его спиной, и это очень нехорошо. Но, с другой стороны, это ведь ее акции! Она сама их купила и имеет право ими распоряжаться, как захочет. Его акции как лежали, так пусть и лежат…

Или нет? Или его акции есть смысл тоже продать. Нет, он ее убьет. Рома точно избил бы. Но — пропадет целый миллион, жалко ведь!

Ольга убедила себя, что ничего предосудительного нет в том, чтобы использовать свои акции, и теперь ее грызли сомнения, хорошо ли брать чужие, чтобы сохранить деньги. С одной стороны, так она спасет мужа от разорения, с другой — она не имеет права распоряжаться его имуществом.

В идеале надо бы с ним поговорить, но она боялась, уверенная в том, что он на нее наорет или вообще психанет и уйдет. И вот что делать?

По ступенькам Ольга поднималась на ватных ногах. Больше всего на свете хотелось попасть во вчерашний день, избежать этого разговора с Пашей и жить себе спокойно. Теперь спокойной ей долго не быть.

Пашка остался в прихожей (спасибо, что предложил ее сопроводить, без него Ольга бы ни на что не решилась, забилась бы под одеяло и плакала), а она взяла ножницы, пошла в спальню, взобралась на стул и потянулась на антресоль, где среди летних вещей, разложенных в мешки, лежал неприметный сверток, похожий на замотанный изолентой взрывпакет — их с Васей акции. Не слезая со стула, Ольга разрезала изоленту, размотала целлофан, затем — марлю.

Понятное дело, сертификаты скрутились в трубочку, пришлось отсчитывать десять своих, а Васины остались. Все они были номиналом в одну акцию. Говорят, есть еще те, что по пять, и по десять, и даже по сто.

Вспомнились Пашины слова, что это всего лишь бумажки, за которыми — пустота. Если оставить Васины семь акций, они превратятся в ноль. Если взять и продать, это грозит обернуться скандалом, особенно — если Паша ошибся. А если нет? Деньги-то останутся, и они никуда не денутся, а Вася сюда не полезет, он акции продавать не собирается, спохватится, только когда жареным запахнет.

Аж сердце забилось чаще. Ольга так и стояла на стуле. В одной руке — ее акции, и насчет них сомнений не осталось, в другой — Васины. Миллион, который грозит обернуться прахом. А ведь сколько раз так уже было!

И вдруг Ольга поняла, что скандал ей обеспечен в любом случае. Если оставит акции — за то, что не предупредила, меняя свои. Если возьмет — за то, что взяла без спроса. То есть гарантирован скандал за то, что не посоветовалась. Но ведь, Паша прав, Вася никого не слушает!

Готова ли Ольга расстаться со своим миллионом? Нет!

Потому она вернула акции Васи, замотала их, как было, а свои положила в сумочку. Представила, какие это деньжищи, и переложила в нагрудный карман плаща. Как же хорошо, что Пашка рядом! Одна она не рискнула бы вообще никуда ехать с такими деньгами: а вдруг ограбят?

Когда она вышла из спальни, Пашка ходил по кухне, что-то рассматривал, перевел на нее взгляд.

— Мама, что-то случилось?

— Нет, а что? — чужим голосом ответила она.

— На тебе лица нет.

Она помотала головой, думая, говорить или нет. Поделилась только частью того, что ее тревожило:

— Страшно с такими деньгами — в автобус.

Ольга думала, сын поднимет ее на смех, он-то наверняка столько раз уже возил крупные суммы, у него магазин пирожных… Господи! Ребенок — и такие деньги возил, и не боялся, а она трясется вся. Так обидно стало за себя, что она такая трусиха и неумеха! А еще — за Пашку страшно, что он каждый раз так рискует.

Но нет, выражение его лица не изменилось.

— Не переживай, никто ведь не знает, что у тебя деньги. К тому же я с тобой, ты только акции продай, а доллары я тебе поменяю у знакомого валютчика, мы с ним почти год работаем, он человек надежный.

Ольга посмотрела на Пашу не как на сына, а как на незнакомого парня: а ведь он уже мужчина! Рост под метр восемьдесят, плечи широкие, хоть сам и худой. Скоро бриться начнет… Он на бокс ходит или на какие-то бои, так что его слова — не пустой звук. Он вполне может за себя постоять, а еще от него веяло… уверенностью, что ли. Он ни на секунду не сомневался, что все они делают правильно.

Заразившись его уверенностью, Ольга решилась и сказала:

— Подожди еще немного.

Метнулась в спальню, снова встала на стул, распотрошила тайник с Васиными акциями, сделала сверток-пустышку в расчете, что он не станет ее вскрывать. Положила акции к своим, поставила стул на место и почувствовала себя преступником, заметающим следы.

На Первомай никто нас, школьников, не погнал, и праздник прошел мимо. На парад тоже не погнали. Слышал только от Мановара, что Илона Анатольевна решила туда повести свой класс, Егор рвал и метал, так ему не хотелось тратить свой выходной не пойми на что.

Директор пообещал в следующую пятницу после уроков отправить десятиклассников и восьмиклашек убирать братскую могилу на горе и наводить порядок возле платана, а то загадили там все, сигаретными пачками забросали и окурками.

Выпускные классы не трогали, потому что нам надо было готовиться к экзаменам. Так что парад — моя и только моя инициатива.

Первый мой добровольный и сознательный парад Победы. Прошлый я его игнорировал, как игнорировал все мероприятия, где были школьники, потому что всех считал врагами. То, что происходило в войну, было далеким, чуждым, непонятным. Как и почти все подростки, меня плющило от кризиса сепарации. Желание отринуть все ценности прошлых поколений накладывалось на осознание, что взрослые, в частности, родители, какими они были на тот момент — не опора и поддержка, а хуже, чем враги.

Для взрослого меня парад Победы тоже был обязаловкой, но от которой не отвертишься.

Но когда в памяти осталось, как ты терял друзей, держал оборону, то смотришь на события военных лет по-другому — как на огромную трагедию, гигантскую гекатомбу, залитую кровью и слезами, и как на великий подвиг. Сейчас трудно представить, чтобы человек рвался с безопасного, пусть и не слишком сытного места за станком на фронт, под пули, в объятия смерти. И совершенно невозможно поверить, что подростки, Наташкины ровесники, прибавляли себе возраст вместо того, чтобы упрашивать маму спасти их от армии.

В то же время немецких солдат пугали восточным фронтом.

Мне хотелось прикоснуться к далекой войне, объединить два опыта, утрясти и разложить по полочкам, а также осознать, кто я теперь.

Именно об этом мы с Ильей разговаривали, закрывшись у него в комнате. В соседней Ян резался в мой комп, и доносились его разочарованные возгласы.

Илья сказал:

— Хочешь, я с тобой пойду? Правда, не люблю все эти толпы. Или к «вэшкам» примкни, там Мановар. Они всем классом пойдут, до завтра еще время есть.

— Честно, мне хотелось бы побыть одному, — признался я. — Не знаю, как я отреагирую. Может, погрустить захочется, так что твое присутствие необязательно. Я так, просто поговорить об этом.

На лице друга отразилось облегчение.

— И хорошо. Лучше к экзаменам буду готовиться, — признался он.

Посидев с ним еще немного, я поехал домой, думая, что вот и прошло еще одно воскресенье в суете и заботах.

На первый этаж гостевого дома поставили стеклопакеты, и теперь там летом можно жить, правда, обитать на стройке — так себе удовольствие. А вот дом Веры почти готов. К июню точно парни должны управиться, останется купить самое необходимое для жизни — и можно его сдавать. А осенью мы станем соседями, потому что она туда переедет из съемной квартиры.