Однако в дверном проеме Попова остановилась и пригрозила учительнице:

— Теперь ходи и оглядывайся!

— Иди в жопу! — прокричал ей Карась, который понял, на чьей стороне сила.

Белинская заискивающе улыбнулась.

— Извините.

Красная Еленочка отвернулась и принялась писать на доске расписание подготовительных занятий, надеясь скрыть неловкость. Класс боялся громко вздохнуть, тишина стояла гробовая, лишь стучал мел, соприкасающийся с доской, да за окном гудел в небе самолет.

Мне подумалось, что, случись такое в будущем, Еленочку бы уволили за непедагогичное поведение, но пока еще рукоприкладство учителей — не что-то из ряда вон выходящее. Здравствуй, испанский стыд — когда кто-то опозорился, а стыдно тебе.

Попова вместе с нами сдает анатомию, чую, Еленочка ее сожрет, просто извинением Натке не отделаться. Послушала бы меня — все обошлось бы единственным замечанием, тем более что Натка неправа. Еленочка тоже неправа. Правых и виноватых в этой истории нет. Илона Анатольевка, которая лично для меня — светлый пример, каким должен быть учитель, не стала бы ерничать, а просто попросила бы Попову уйти или спрятаться и постоять за спинами, Натка ведь не невменяшка, у нее заскоки и приступы агрессии лишь периодические. Впрочем, как и у большинства подростков.

— Открываем дневники, записываем, — проговорила классная и уточнила все так же, не поворачиваясь: — завтра и послезавтра у вас подготовительные по русскому: диктанты плюс работа над ошибками. Обратите внимание, что и в субботу занятие.

Ни дня у нас свободного не было, сплошные подготовки. Благо что начинались они в девять, а в двенадцать заканчивались.

Записав расписание в дневник и получив разъяснение, что и когда, мы вышли из кабинета.

Памфилов посмотрел на захлопнувшуюся дверь и сказал:

— Поповой хана, биологию она не сдаст. Еленочка ей не простит этого.

Меня внезапно посетила мысль, что взрослость — это даже не возраст, а когда начинаешь сопереживать старушкам, которые гоняют детей с черешни, потому что те ломают дерево. Так и я сочувствовал Еленочке, которая сама без пары лет дите, ей в силу возраста сложно поступать мудро. Зарплата мизерная, труд тяжелый, еще и всякие Поповы самоутвердиться норовят.

Из учительской доносились голоса и взрывы хохота — учителя праздновали свободу по-своему.

— Так мы идем на море или как? — спросил Илья.

Гаечка сказала:

— Мне надо купальник взять. Давайте сейчас — по домам, а встречаемся в двенадцать возле причала: и купальники захватим, и удочки, и перекус.

Я посмотрел на часы: было одиннадцать ноль семь, и внес коррективы:

— В час дня. Мне надо заскочить к родителям, там удочки, заехать за плавками и кое за чем еще. И не забывайте, что у нас тренировка в шесть на базе. Борьба, так что на школьной площадке не проведешь.

— Все равно долго не пооткисаешь — замерзнешь, — сказал Памфилов, потирая руки.

Выйдя из школьного двора, мы разделились и разошлись по домам. Я направился к нашей четырехэтажке, впервые чувствуя неловкость, что открываю дверь своей квартиры без присмотра матери, будто вор.

Удочки стояли на балконе, за садовым инструментом и рулонами заплесневелых обоев, там же хранилась коробка с крючками, грузиками и леской. Я проверил все это добро: три грузика по двадцать граммов, крючки в количестве, лески тоже достаточно. И хорошо! А еще три готовых самодура — вообще песня.

В подъезде я послушал птенцов ласточек в неизменном гнезде, улыбнулся и побежал на остановку, ловя солнечные лучи. Май — самый яркий месяц, когда после зимней серости буйство красок еще не примелькалось и ласкает взгляд. В июне буйство будет восприниматься не подарком судьбы, а обыденностью, в июле — казаться, что лето будет всегда.

На точку сбора, пляж, я пришел последним, что неудивительно. Парни разделись и сидели на подстилке, подставляя солнцу спины, Гаечка и Алиса стеснялись и были в длинных футболках. Рамиль, Илья и Ян стояли на рыбацком причале, снова и снова делали забросы, но рыбу им поймать не удавалось. Первым меня заметил Минаев, толкнул Памфилова, тощего и белого, как глист.

Только Лихолетовой было чуждо стеснение. Она встала с подстилки, шагнула мне навстречу и потянулась к пакету.

— А что там у тебя?

Положив удочки, я аккуратно извлек из пакета коробку, открыл ее, явив алчным взорам творожный торт, который купил в своем ларьке.

— Какой же праздник без торта, а? — улыбнулся я, поставил рядом бутылку «Колы» и принялся нарезать торт тонкими кусками, спросил у Памфилова: — И где же твои мидии?

Ден усмехнулся:

— Скоро узнаешь.

— Пацаны! — крикнул Кабанов рыбакам. — Идите к нам, а то без вас съедим!

Илья и Ян свернули удочки и побежали к нам, Рамиль упорствовал, не хотел возвращаться без улова, но в конце концов плюнул, пришел к нам и принял из моих рук свой кусок.

Стаканчиков у нас не было, и я просто поднял бутылку, говоря:

— Да наступит лето! Да будет оно жарким во всех смыслах и плодотворным!

— Да-а! — протянул Кабанов. — Скорее бы сдать экзамены и расслабиться!

Гаечка проговорила:

— А помните пирожки и кукурузу? Прикольно было, но мне бы не хотелось повторять. Кстати, Паша, как мелкие твои?

— У них теперь есть мама, — улыбнулся я, откусил маленький кусочек торта, блаженно сощурился.

— Классно!

— Брат летом приедет? — спросил у Гаечки Минаев.

— Степка-то? Нет. Он нашел подработку в Москве, там и останется.

— Лето надо проводить здесь, у моря, — авторитетно заявил я. — Ко мне приятели из Москвы приедут, прикольные парни, я вас познакомлю. Кто-то в лагере поселится, кто-то ­— на съемном жилье.

— А Тимофей? — уточнил Илья.

— И Тимофей. Будет отличная компания. Он, кстати, по боксу хорошо продвинулся и метит в чемпионы.

— Кто бы мог подумать, — покачал головой Рамиль. — Не пацан, а медуза!

Я сказал для всех, но так, чтобы понял только Илья, который в курсе моей тайны:

— Человек изменил свою судьбу, и только потому, что мы взяли его в клан и приучили к физнагрузкам.

— Бабка у него, конечно, жесткая, — вспомнил Илья.

Мы говорили ни о чем, перешучивались. Судя по мокрым полотенцам, парни в море уже были, настал и мой черед.

— Пойду освежусь, что ли, а то припекает.

— Вот, принеси мидий! — Ден бросил мне авоську из сетки.

Пошатываясь на острых камнях, я враскоряку направился к морю, за мной поспешили длинноногая Гаечка, миниатюрная Алиса и сбитая грудастая Лихолетова.

— Че, в туалет приспичило? — сыронизировал Памфилов. — А то все холодно им было.

В книгах и фильмах, когда девушка выходит из моря, ее показывают, как Афродиту, что не ступает, а плывет. В реальности же все передвигаются, как поломанные роботы, потому что или камни неудобные, острые, или песок раскаленный. Вот как мы сейчас. Ассоциация возникла не только у меня, и Памфилов прокричал:

— Состязание роботов-гитаристов! Гитаристов!

Вода, лизнувшая стопы, казалась ледяной. Сквозь нее был виден каждый камешек, и пугливые рыбешки, что подплыли ко мне и прыснули в стороны. Поскользнувшись, я всплеснул руками плюхнулся в море, пополз на глубину на животе.

— Ну как? — спросила Гаечка.

Я обернулся. Девчонки ежились и не решались освежиться.

— Только не брызгайся! — взмолилась Лихолетова.

— И не мечтайте!

Плеснув, как дельфин — хвостом, я нырнул и открыл глаза под водой. Это не просто купание — это крещение новорожденным летом.

Вынырнув, я увидел, что девчонки тоже легли в воду и поползли. Воскликнув: «Да ну его» — Алиса сдала назад, вылезла, закуталась в полотенце и затряслась. Упрямая Гаечка плыла, ее глаза сделались круглыми.

— Холодно, — резюмировал я и погреб назад.

— А по-моему, нормально! — заключила Лихолетова по обыкновению громко.

— Тебя жир греет, — сказал Памфилов. — Как моржа.

Когда я вышел на берег, казалось, что меня обожгло, кожа горела.