Таким образом мы узнали много новых слов и научились более-менее связно болтать. Во всяком случае, нам так казалось. Но уверен, что, если нас послушает носитель языка, он покатится со смеху.

Ну а после самостоятельной подготовки к геометрии я хотел чуть раньше поехать в центр, были у меня кое-какие дела.

В театр я приехал в три часа дня — тогда, когда у Наташки должен быть перерыв. В коробочке я нес четыре пирожных — безе в форме лебедей. Если Наташа не сможет есть, то это пирожное тает во рту и она хотя бы получит быстрые углеводы. Хотелось верить, что чайник и чай у них в театре были.

На входе грудью встала вахтерша — агрессивная бабка, как в мультике про Масленицу, только овчарки на поводке не хватало. Никакие уговоры на нее не действовали, благо в кармане лежала взятка — шоколадный батончик «Луна» из ассортимента, которым торговала Наташка.

Когда я протянул батончик «милой девушке», она растрогалась, а я сказал:

— У моей сестры премьера, она с утра ничего не ела, я несу ей сладости. Пропустите, пожалуйста, в женскую гримерку!

— Как зовут сестру? — для порядка спросила тетка.

— Наташа Мартынова, а я ее брат Павел. Где гримерка?

— А вон там, — вахтерша указала в правое крыло коридора. — В конце. На двери написано.

— Спасибо, — кивнул я и рванул по коридору, пока она не передумала.

Сбавил скорость, когда услышал все приближающийся возмущенный голос. Кто-то кого-то отчитывал, и я даже догадываюсь, кто и кого. Думал, главреж ругает Наташку, но увидел длинного белобрысого парня и маленького, круглого, сморщенного человечка в костюме, с короткими ручками и ножками, бешеным взглядом из-под опущенных бровей и носом, как у носача обыкновенного… Впрочем, это и был носач обыкновенный, который каким-то чудом попал в человеческую стаю.

Плечи невольно дернулись, когда я представил, что вот этот домогался моей сестры.

Рядом, бледный и всклокоченный, шагал длинный и тонкий, видимо, тот самый Толик. На меня главреж не отреагировал, продолжал разоряться:

— Просто идиоты, так надругаться над Гёте! В два часа уложить! Мыслимо ли — резать по живому!

Толик что-то промямлил в ответ, я услышал только «постмодернизм».

— Не захлебнитесь в собственном таланте! — рявкнул носач. — Это позор! Появись я раньше, то избавил бы зрителей от этого позора! Хотя бы зал был пустым! Это ж надо, такое сотворить с Гёте! Они же не поймут! Это ж…

Мне вспомнились телевизионные переделки Чебурашек и Буратин, какие стали массовыми в конце двадцатых годов будущего века, но все это делалось с единственной целью — заработать. Сценарист и режиссер Толик Иванович старались сделать невероятное.

Но вдруг главреж прав, и они просто бездарности, дорвавшиеся до сцены?

Или он просто считает классику священной коровой, где нельзя ни на шаг отступать от оригинала? Скоро станет ясно.

Теперь к гримерке я еле шел, прислушиваясь к голосу главрежа, но ничего не мог разобрать из-за эха в пустых коридорах.

Театральная жизнь — это не только обожание, цветы и рукоплещущий зал, это интриги, подковерная возня, сплетни и подсиживание. Все, как в любом коллективе, но умноженное на два, потому что актеры — люди творческие, одаренные.

Из-за двери гримерки доносились приглушенные женские голоса. Я постучал. Выпорхнула красивая светловолосая женщина с золотым венком в длинных волосах, закутанная в покрывало — как и везде, у них было очень холодно, даже нос у красотки покраснел. Тем более что она в греческих сандалиях, оплетающих лодыжку шнуровкой.

— Здравствуйте, — улыбнулся я, перебрал персонажей «Фауста» и добавил: — Елена Прекрасная.

Девушка улыбнулась в ответ, и появившиеся морщинки сказали, что ей далеко за тридцать.

— Мне к Наташе, то есть к несчастной Маргарите, хочу подсластить ее трагедию.

— Ната! — обернулась золотоволосая. — Это к тебе.

Появилось удивленная Наташка, взяла коробочку с пирожными, а я обратился к золотоволосой:

— Проследите, пожалуйста, чтобы она съела одно. Остальное вам.

Из гримерки донеслись восторженные ахи женщин, которых я не видел. Не припомню других героинь, кроме Маргариты и Елены, но я и не знаток.

— Спасибо, мамочка! — проговорила Наташка, тоже закутанная в плед, сделала скорбное лицо. — В моем положении это необходимо.

— Фауст — сволочь! — констатировала Елена Прекрасная. — Так над женщинами издеваться.

Голосом толстой сварливой тетки сказали:

— Когда спектакль закончится, мы будем давать ему тумаков.

— Приятного аппетита! — пожелал я и направился к выходу.

Вроде бы это меня не касалось, но почему-то я волновался за сестру и за спектакль. Наверное, потому что обрел семью. А в семье, если кто-то ударится локтем — больно тебе.

Только взрослый может оценить, какой же кайф — спать сколько хочется и два часа слоняться без дела! Ловить соленые брызги, смотреть, как раскинули крылья бакланы, будто эксгибиционисты — плащи. Скоро начнется лагерь, подключение электричества, расширение бизнеса — и покою придет конец. А сейчас можно порадоваться.

К театру я вернулся за двадцать минут до премьеры. На небольшой площади роилась толпа, которая делилась на просто зрителей и двадцать седьмую школу, пришедшую посмотреть на Наташку. Как и обещал, тут был дрэк, а также Илона Анатольевна, наша Еленочка, Карина Сванидзе с мужем, импозантным пожилым мужчиной, похожим на итальянца, химичка, одетая по моде НЭПа, только без лисы через плечо, привычно серая физичка, еще одна физичка, которая у нас не вела, математички Инна Николаевна и Наталья Станиславовна, три учительницы младших классов и физрук в костюме (не спортивном!) который был ему явно мал, с женой.

Мелькали знакомые лица старшеклассников. Банда Алтанбаева прибыла полным составом — все аккуратно одетые, даже Зяма, чистые, с цветами — кто что нарвал: кто-то с ирисами, кто-то — с поздними пионами и белыми шарами калины Бульденеж. Только Егор как вожак стаи не поскупился на розы. А может, и не поскупился, а тоже нарвал у кого-то в саду или на даче.

Я поискал глазами Веру. А вон и она, тоже с цветами, декоративными красиво упакованными ромашками. Вера любит ирисы, я запомнил.

Мама, бабушка, Каюк с гвоздиками, Боря с розами, тетя Ира… слава богу, без своего бабуина. Он начал бы ее лапать, как только в зале погаснет свет, и, чего доброго — орать что-то актерам.

Я помахал нашим и подошел к ним. Пришли все, включая Гаечку. Она еще кашляла, но температура у нее спала.

— Гля! — округлила глаза она. — Карасиха с Москвой! Опа, и Карась! Что-то будет.

Не хватало только Лихолетовой, но я был уверен, что и она придет. Вон и она бежит, вся в цветах, как щенок, который «просто так», шелестит оберточным целлофаном. Наши решили купить цветы у нее, Рая скинула цену. Казалось бы, те же васильки и ромашки, но красиво оформленные, имели презентабельный вид.

Лихолетова принялась деловито раздавать букеты. Пустого зала не получится, тут только из нашей школы человек пятьдесят. Пожав руки парням, я сказал:

— Пойду к родителям.

Мама устало мне кивнула, бабушка спросила:

— Ну что, как там наша героиня?

— Настрой боевой…

Боря, стоящий лицом к зданию театра, встрепенулся и указал мне за спину:

— Все заходят! Пойдем и мы.

Рассаживались все согласно купленным билетам. Приглашенные гости, включая маму, бабушку, Илону Анатольевну, Веру, Борю, директора и наших, заняли почти весь средний ряд, но видно было хорошо. Сюда же уселись алтанбаевцы, и директор чуть глаза от удивления не уронил.

Зал наполнился голосами, хлопками откидных стульев, запахом цветом. Я обернулся. Зал вмещал человек пятьсот, и он был полным, если не считать отдельные пустые стулья.

— Господи, давно такого не видела, — проговорила англичанка. — Это аншлаг!

— Почему? — спросил директор, далекий от театра.

Илона Анатольевна ответила: