Аррион даже не повернул голову. Просто сжал кулак. И прямо над указанным мной местом с потолка, с леденящим душу скрежетом, рухнула и разбилась вдребезги массивная ледяная глыба. Три силуэта исчезли, словно их и не было. Шёпот смолк на секунду.

«Браво, индюк, — мелькнула мысль. — Точечный удар. Экономно.»

— Он здесь! Ищет слабину! — предупредил Аррион. Его голос был низким, ровным, идеально слышимым сквозь шепот, как удар колокола сквозь шум толпы.

Я сканировала толпу двойников. Все одинаковые. Все смотрят пустыми глазами. Но один... Один ступал, а не плыл. И отбрасывал едва уловимую тень от далёкого факела. Сердце ёкнуло. Нашла.Но надо проверить. Надо сделать его видимым для всех. Особенно для моего индюка.

Идея ударила в голову, как искра. Грубая. Практичная. Его стихия, но моя тактика.

— Аррион, метелицу! Вокруг меня! — рявкнула я, не отводя от цели глаз, — Прямо сейчас!

Аррион, не задавая вопросов, взметнул руку. И вокруг меня взвился, завыл миниатюрный вихрь из ледяной, острой крошки. Он кружил, сверкал и… оседал. На иллюзиях снежинки проходили насквозь или таяли, не задерживаясь. Но на одном силуэте, на том самом, они зацепились. Облепили рукав и плечо, вычертив его в пространстве сверкающим, неоспоримым контуром. Яркой, дурацкой, новогодней мишенью.

«Ага, попался, сволочь подснежная! — пронеслось в голове.— Теперь ты у меня как новогодняя ёлка после корпоратива — весь в блёстках. И сейчас будешь падать..»

— ДЕРЖИ ЕГО! — закричала я, уже делая рывок. — НАШЁЛСЯ!

Зарек-настоящий понял, что раскрыт. В его глазах мелькнула паника, а затем, та самая, голая, звериная ярость. Он отбросил все тонкости. Из его груди вырвалась не звуковая волна, а чувственная. Сплошной, густой поток ужаса, отчаяния и физической боли. Воздух загустел так, что стало нечем дышать. В висках забил молот, в животе скрутило спазмом тошноты, а в уши врезался пронзительный, тонкий звон, как после взрыва. Физиологическая атака. Гадёныш бил не по разуму. Он бил по живому внутри.

Я не стала бороться. Пропустила сквозь себя. Сделала короткий, резкий вдох — и отпустила. Да, страшно. Да, тошнит. Ну и что? На ринге тоже тошнит. И что? Падаешь? Нет. Ты плюёшь, отступаешь на шаг, и бьёшь в ответ. Всегда.

Я отступила на шаг. Буквально. И крикнула сквозь стиснутые, уже солёные от крови губы:

— ЩИТ, АРРИОН! МНЕ!

Я даже не посмотрела на него. Просто знала.

Пространство передо мной вздыбилось. Не стеной. Волной. Искрящейся, переливчатой, фантастически красивой ледяной лавиной, которая выросла из ничего и приняла в себя весь этот чёрный, липкий кошмар. Его защита. Не та, о которой я просила. Та, которая была нужна. Я видела, как по её поверхности пробежали трещины — но она выстояла.

Из-за её гребня донёсся его голос, ровный и холодный, но с лёгкой, едва уловимой хрипотцой:

— Юль... Не лезь в самое пекло. Я не вытащу. Я не переживу. Бей с фланга. Пожалуйста.

В его голосе не было приказа. Была тихая, леденящая душу арифметика потерь, которую он только что провёл у себя в голове. И решение — не геройствовать, а сохранить меня любой ценой. Даже ценой своей гордости. Даже этим шёпотом «пожалуйста».

И я послушалась.

Впервые с того момента, как попала в этот проклятый замок. Не потому что «так надо» или «он император». А потому что поняла. Прямо кожей, рёбрами, всем нутром поняла: если я сейчас не послушаюсь, если полезу в эту чёрную пасть геройствовать — его рассудок не выдержит. Он и так висит на волоске, этот его ледяной, надменный, невыносимо дорогой рассудок. И я не хочу быть причиной, по которой он окончательно поедет кукухой. Уж лучше я сама.

Пока его щит звенел под давлением, я, закусив внутреннюю ярость и любовь к прямому пути, рванула не напролом. В обход. По дуге, используя ледяные выступы на полу как трамплины.

«Ладно, индюк. Только для тебя. Только в этот раз. С фланга, так с фланга. Но доберусь-то я до него всё равно.»

Зарек, сосредоточенный на пробивании защиты, на секунду потерял меня из виду. И увидел, только когда я была уже в двух шагах. Его глаза расширились. Он резко сменил цель — чёрная волна сменила направление, ударила в меня. Но было поздно. Я нырнула под неё, вложив в уклон весь импульс бега, и оказалась прямо перед ним.

— ТАНЦЕВАТЬ ЗАХОТЕЛ, КАСПЕР? — прошипела я. — ДЕРЖИ ПАРТНЁРА!

Правый прямой — не в солнечное сплетение, а чуть ниже, в самое мягкое подрёберье. Кулак в перчатке ушёл глубоко, встретив хрусткий, податливый хрящ. Он аж подпрыгнул на носках, глаза вылезли из орбит, и из горла вырвался не крик, а булькающий всхлип. Воздух.

Пока он давился, скрючившись, я, не давая опомниться, вкрутила левый хук в уже травмированные рёбра. Чувствую, как под перчаткой что-то поддалось и провалилось с глухим, влажным щелчком. Идеально. Зарек начал падать вбок, и я добавила правый апперкот снизу вверх, в подбородок, ловя его падающее тело.

Раздался глухой, сочный щелчок челюсти. Голова его дёрнулась назад, брызнула слюна с кровью. И всё.

Он не просто отлетел. Его отшвырнуло, как тряпичную куклу. Он врезался в стену чуть левее, чем в прошлый раз, и осел на пол, не сползая, а рухнув бесформенной кучей. Воздух выходил из него прерывистыми, хрипящими порциями. Казалось, сейчас он просто потеряет сознание от боли. Но нет — в его глазах, помутневших от шока, зажёгся последний, угасающий огонёк ярости. Он прижал ладонь к груди, пальцы начали выводить в воздухе дрожащий, но стремительный знак. Из его окровавленного рта потекли хриплые, пугающе быстрые слоги — не шепот теперь, а проклятие нараспев. Воздух вокруг его пальцев сгустился в черновато-багровый туман.

Вот же упрямый гад! — мелькнула мысль.

У него ещё есть силы на финальный выпад. Как тот боксёр на последнем издыхании, который всё тянется за своим коронным хуком, хоть и стоит на ватных ногах.

Я стояла над ним, тяжело дыша, чувствуя, как ноют костяшки в перчатках. Моя рука инстинктивно полезла в карман — привычка искать платок, чтобы вытереть пот. И наткнулась на холодный, гладкий фарфор.

Наши взгляды — мой и Зарека — встретились. Его пальцы, выводившие знак, на миг замерли. В его глазах, помимо боли и ярости, мелькнуло чистое, рефлекторное любопытство: Что у тебя там? Оружие? Артефакт?

И в этот миг во мне всё вскипело. Вся боль прощания, вся ярость за сломанный крик Арриона, вся эта дикая, неистовая радость возвращения — и теперь ещё это наглое, последнее упорство! Всё спрессовалось в один простой, грубый, идеальный порыв.

У меня в кармане не было магического кристалла, заточенного клинка или даже банального кирпича. У меня был фарфоровый инвалид детской войны с плюшевым медведем. И, черт возьми, сейчас он станет самым страшным оружием в этом зале. Потому что он — настоящий. И лететь будет от всей моей настоящей ярости.