Он медленно, не отрывая от меня взгляда, коснулся кончиком языка нижней губы — там, где алела крошечная капля крови. Слизал её едва заметно, почти невесомо. И этот простой, почти инстинктивный жест в звенящей тишине прозвучал громче любых слов.

В его глазах плескалось нечто неопределимое, не просто уважение и не только голод, а их взрывоопасная, завораживающая смесь. В этом взгляде читалась и признанная сила, и затаённая угроза, и обещание чего‑то неизведанного, что витало между нами, как электрический разряд перед грозой.

— Моя дикая кошечка, — прошептал Аррион хрипло,— С зубами и когтями. Настоящая.

Я всё ещё держалась за него, ноги обвиты вокруг его талии, ладонь прижата к его груди.

— Твоя? — выдохнула я, и мои губы, пылающие от поцелуя, растянулись в вызывающей, почти дерзкой полуулыбке, — Осторожнее, ваше величество. Теперь, когда ты знаешь, где мои когти, ты никогда не будешь спать спокойно. Или… — я слегка наклонилась к его уху, — …Тебе это и нужно?

Он замер на секунду, и я почувствовала, как под моей ладонью на его груди снова участился пульс. Затем он беззвучно выдохнул, и в этом выдохе была не уступка, а нечто вроде мрачного восхищения.

— Без сомнений, — тихо ответил Аррион, и его руки наконец мягко, но неумолимо ослабили хватку на моих бёдрах, позволяя мне сползти на пол. Он не отступил, продолжая смотреть на меня сверху вниз. — Это единственное, в чём я могу быть уверен с тобой. Что сон будет последним, о чём я подумаю.

Он сделал шаг назад, создав между нами прохладную, звенящую пустоту. Его лицо уже обретало привычные черты властителя, но в уголках губ ещё дрожал отзвук недавней бури.

— Иди, — сказал он, и это уже был приказ, но приказ, отлитый из нового сплава, уважения и желания. — Пока я не передумал и не решил, что одна капля крови, слишком малая плата за спасённую душу. И закрой свою дверь. Если, конечно, не хочешь, чтобы мои сомнения настигли тебя до рассвета.

Он развернулся и зашагал к своему столу, к остывшему чаю и разбросанным картам. Его спина была прямой, осанка безупречной, поза императора, вернувшегося к делам империи.

Но я заметила, как пальцы его правой руки, лежавшей вдоль тела, слегка сжались в кулак и тут же разжались. Как будто он ловил в ладонь остатки того яростного импульса, что только что сводил нас в схватке, и насильно гасил его. Это было крошечное, почти невидимое предательство собственного тела. Маска села на место, но под ней всё ещё двигались живые мышцы.

Я вышла из его кабинета и сделала три шага в тёмную тишину своей комнаты. Дверь его кабинета осталась позади, всего в двух шагах. Удобно для телохранителя. Невыносимо близко для всего, что только что произошло.

Я закрыла свою дверь на ключ. Механический щелчок прозвучал до смешного громко в тишине. Как будто этот кусок железа мог что-то изменить. Я прислонилась спиной к дереву, чувствуя, как холод просачивается через тонкую ткань ночнушки.

Ну вот, Юля, поздравляю,— прозвучал во мне тот самый, саркастичный внутренний голос. Сначала скакала по столу, как варвар в придворном балете. Потом разоделась в ночную рубашку для светского раута в тюрьме. А в качестве финального аккорда — заключила стратегический альянс, используя в качестве аргументов зубы и язык. Какой прекрасный итог рабочего дня.

Я подняла руку и провела большим пальцем по нижней губе. Она была слегка припухшей. Я вспомнила, как он слизал каплю крови. Не как человек, а как зверь, оценивающий вкус добычи. Или союзника. Какая, в сущности, разница?

Ты что‑то взяла. Теперь я требую своё.

Его слова вертелись в голове, как заевшая пластинка. Он потребовал. И взял. А я… я не отдала. Я обменяла. Дралась за каждый дюйм, за каждый вздох, пока граница между атакой и ответом не стёрлась в пыль. Это было не насилие. Это было признание. Самое пугающее, что я получала в жизни.

Я стянула ночнушку, и тонкий шелк соскользнул на пол беззвучным облаком. Я осталась стоять на холодном полу, глядя на свое бледное отражение в тёмном окне. Синяк на плече цвёл лиловым. Следы от его пальцев на бёдрах были скрыты в тени. Зато на губах… на губах ничего не было видно. Но я чувствовала. Как печать. Как клеймо.

Плюхнулась на кровать, но сон не шёл. За веками стояла картина: не его лицо в полумраке, а другое. Виктор. Его холодный, преданный взгляд в столовой. Его удар, рассчитанный на то, чтобы навсегда заткнуть рот мальчишке. Тот мир — мир простых предательств, чётких врагов, ясных линий фронта и уставов, — казался теперь невероятно далёким.

А этот мир… ,этот мир состоял из тёмного кабинета, где правитель мог быть уязвим, а изгой — силён. Где враги и союзники менялись местами за один поцелуй. Где единственной правдой был вкус крови на губах и шок в глазах человека, который понял, что встретил наконец того, кто не боится его.

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. Он там, за стенкой. Возможно, тоже не спит. Возможно, смотрит на свои карты и думает о зелёных шторах, о предателях, о том, как объявить о своём «креативном указе». А может, трогает пальцами губу и думает обо мне.

Иди, — сказал он. Иди спать.

Как будто это было возможно. Как будто можно было просто закрыть глаза после того, как земля ушла из-под ног. После того как ты обнаружил, что самая надёжная стена в твоей жизни, та, что отделяла тебя от него, оказалась сделанной из папье-маше. И её уже не починить.

Я потянула одеяло до подбородка. В темноте было тихо. Совершенно тихо. И в этой тишине, в этом узком пространстве между дверью, висело невысказанное, неназванное что‑то. Это была не война. Войну я понимала. Это было страшнее.

Это было знание. О том, что он видел меня настоящую. И что я видела его. И теперь нам обоим с этим жить.

Просыпаться в императорских покоях после вчерашнего дня, это как очнуться на полу ринга после нокаута. Мир плывёт, в висках стучит чугунной кувалдой, а ты пытаешься собрать по кускам не только обрывки мыслей, но и собственную гордость.

Первый кадр: потолок. Не мой, с этими дурацкими фресками, где ангелочки что-то там победно трубили. Второй: плечо. Глухая, ноющая боль, авторская подпись Виктора, выведенная синяком. И третий, самый чёткий, будто запечатленный в памяти – губы. Они помнили всё. Жёсткий, почти болезненный нажим. Вкус чужого чая, стали и той дикой, неистовой силы, что вырвалась из Арриона на секунду, прежде чем он снова вковал себя в броню императора.

«Иди. Пока я не передумал».

Фраза отдавалась в ушах низким, бархатным эхом. Я села на кровати, ощущая, как шелковая простыня холодит кожу. Пальцы сами нашли синяк, лиловый, сочный, цвета баклажана. Не больно уже. Просто… метка. Клеймо. Ярлык «тронул». Или «берегись». Чёрт его знает.

«Ладно, Юль, – прошептала я себе, сползая с ложа. – Раунд окончен. Счёт? Ноль-ноль. Но ощущение, будто пропустила апперкот в печень».

Я потянулась за штанами, мысленно уже готовясь к тренировки у фонтана. Ещё одна битва взглядов, отточенных движений и этого невыносимого напряжения, которое висело между нами гуще утреннего тумана.

И тут мой взгляд, скользнувший в поисках хоть какой-то точки опоры в этом чужом мире, наткнулся. На то, чего не могло быть. От чего сердце не то чтобы замерло, оно сделало сальто где-то в районе диафрагмы и гулко, глухо рухнуло обратно, отдаваясь тяжёлым стуком в висках.