В углу комнаты, у самого большого окна, откуда лился бледный рассветный свет, висела груша.

Не фрукт. Не декоративное деревце для умиления. Настоящая, кожаная, безупречной каплевидной формы боксёрская груша. Канат был ввинчен в потолочную балку с таким видом, будто его закрепили на века и для потомков. Рядом на полу, аккуратно, лежали свежие бинты для рук, пахнущие крахмалом и… домом.

Я замерла. Потом, медленно, будто боялась спугнуть мираж, подошла, босиком.

Пальцы вытянулись, коснулись кожи снаряда. Прохладной, плотной, чуть пахнущей новизной и… жизнью. Не здешней, пахнущей воском, камнем и властью. А той, моей.

Щёлк. Будто в голове переключили канал.

Исчезли стены, расписанные фресками. Растворился паркет. В ноздри ударил резкий, знакомый коктейль: пыль с матов, терпкий запах льняных бинтов и несмываемый дух пота, въевшийся в стены. В ушах — грохочущая симфония зала: глухие удары по мешкам, ритмичное поскрипывание канатов, сдавленные выдохи, короткие, отрывистые команды тренера: «Ноги! Корпус! Не опускай руку!». Где-то рядом скрипят кроссовки по линолеуму, кто-то отрывисто дышит, отрабатывая комбинацию.

Я зажмурилась. На секунду. Всего на одну секунду позволила себе упасть обратно. В свой мир. Где всё просто. Где есть только ты, твой соперник, и эта кожаная груша, принимающая на себя всю твою ярость, весь твой страх, всё твоё «зачем?».

Сердце сжалось. Не от боли. От тоски. Острой, физической, как удар в солнечное сплетение.

Я дёрнула руку назад, будто обожглась. Видение рассеялось. Я снова стояла босиком на холодном паркете императорских покоев, а передо мной болтался всего лишь кожаный снаряд. Подарок. Напоминание. Ловушка для ностальгии.

«Нет, – прошептала я себе жёстко, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Не сейчас. Не здесь.»

Я приняла стойку. Не ту, картинную, которую показывала Арриону в саду. А свою, коронную, до миллиметра выверенную за годы тренировок. Корпус скрутился, плечо пошло вперёд, кулак врезался в упругую кожу уже по-настоящему, не вспоминая, а забывая.

Удар был не пробным. Он был приговором. Приговором тоске. Приговором слабости.

БУМ!

Глухой, насыщенный, родной звук разорвал бархатную тишину покоев. Он был таким громким в этой немой роскоши, таким дерзким и настоящим, что уголки моих губ сами поползли вверх в непроизвольной, почти болезненной улыбке.

И тут я увидела записку. Лист плотного пергамента, прислонённый к вазе с ягодами. Две строчки. Знакомый угловатый почерк:

«Чтобы не теряла форму, и было куда деть гнев.

При необходимости – список придворных прилагается. А.»

Волна накатила внезапно, не умиление, нет. Что-то колючее, тёплое и опасное. Благодарность, да. Но не рабская. Ехидная. Точная такая же, как его собственный почерк.

«Ах ты ж, хитрый, чёртов… гений, — прошипела я мысленно, сжимая бинты так, что костяшки побелели. — Самый точный, самый подлый удар ниже пояса, это попасть не в тело, а прямо в душу. В самое нутро. И... спасибо. Чёрт тебя побери».

Мысль о вчерашнем поцелуе, который всё ещё жёг губы, теперь переплелась с этой. Граница между «начальником» и... кем он был там, у двери... окончательно расплылась. Мы больше не просто пленник и тюремщик, телохранитель и работодатель. Мы стали чем-то непонятным, сложным, опасным. И эта проклятая груша в углу была тому самым ярким, кожаным доказательством.

Я развернулась к груше. Приняла стойку. Корпус скрутился, плечо пошло вперёд, кулак врезался в упругую кожу уже по-настоящему, со всей силы, вложив в удар всю эту гремучую смесь из смятения, ярости и этой чёртовой, предательской признательности.

БУМ-БУМ-БАМ! Комбинация. Прямой, хук, апперкот.

Снаряд уверенно закачался, отзываясь глухими, ритмичными ударами. И мир – хоть на полшага, хоть на один вдох – встал на место.

Я уже собралась нанести очередной апперкот, всем телом развернувшись для удара, когда дверь в покои открылась без стука. На пороге, как призрак дурного вкуса и железной дисциплины, стояла мадам Орлетта. Две её помощницы замерли сзади, сгрудив в руках пышные охапки ткани.

Мой кулак замер в сантиметре от груши. Дыхание спёрло. Мадам Орлетта окинула меня взглядом, в котором смешались профессиональная оценка и глубокая, личная печаль. Будто она смотрела не на живого человека, а на испорченный дорогой материал.

— Девушка, – произнесла она, и её голос звучал, как скрежет ножниц по шёлку. — Вы планируете заниматься этим… варварством… в новых сапогах? Или в тех уродливых башмаках, что вам...эээ, подарили? — её взгляд скользнул к императорским сапогам, стоявшим у двери. В её устах слово «башмаки» прозвучало как смертельное оскорбление.

Я опустила руки, чувствуя, как адреналин медленно отступает, сменяясь раздражением.

– Я планирую заниматься «варварством» в чём удобно. А что, уже готово?

— Готово, – она кивнула помощнице. Та шагнула вперёд, держа в руках не коробку, а аккуратный свёрток. — На основании снятых ранее мерок. Надеюсь, вы с тех пор не раздались вширь от дворцовых пиршеств.

Я не сдержала ироничной усмешки.

— О, да, просто не могу оторваться от этих пиршеств. Особенно когда на ужин подают «Филигранные лепестки фазана под серебряной росой», а на деле три тончайших ломтика птицы с каплей соуса. Или вот вчера: «Шёлковое облако из воздушных кореньев». Звучит как десерт, а на тарелке пюре. Прямо расплываюсь от такого богатства. Ещё неделя, и мне понадобится новая пара этих штанов. На два размера больше, чтобы влезло всё моё разочарование.

Мадам Орлетта замерла со свёртком в руках. Её взгляд, холодный и исполненный глубочайшего презрения, скользнул по моему лицу, будто я только что назвала фрески в тронном зале мазнёй.

— Тонкость, — произнесла она ледяным тоном, в котором звенели тысячи невысказанных обид, — Требует соответствующего… воспитания вкуса. «Филигранные лепестки» — это работа шеф-повара, достойная восьми лет ученичества. А «облако» взбивается вручную в течение часа. Но конечно....., — она развернула ткань резким, почти яростным движением и я перестала слушать ее бесполезную болтовню.

Это была не просто одежда.

Это была моя одежда.

Несколько пар штанов из плотной, мягкой материи цвета мокрого камня после дождя. Дублет, простой, без вышивок, но с тщательно усиленными швами на плечах и под мышками — там, где ткань должна выдерживать напряжение, рывок, удар. Рубашки, сорочки... Но глаза цеплялись за главное.

Сапоги.

Высокие, до колена, сшитые из кожи, которая на первый взгляд казалась обычной, но при свете отливала глухим, матовым блеском, будто впитала в себя не один десяток миль. Ни пряжек, ни затейливых стразов, только чистые линии, швы, и идеально плоская подошва.

Я взяла один сапог. Он лежал в руке невесомо, обманчиво легко, будто кроссовок. Кожа под пальцами была тёплой, живой.