И в этой тишине стало слышно наше дыхание. Его — ровное, сдержанное. Моё — чуть сбивчивое, потому что он сидел так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло сквозь тонкий шёлк своего позора.

— И что? — тихо спросила я. — Ты смирился? Ждёшь, пока он всю твою стражу не превратит в зомби, а потом попробуешь выморозить и их тоже?

Он резко вскинул на меня голову, и в его глазах вспыхнул тот самый, опасный огонь, который я видела в тронном зале. Но теперь он горел не против меня, а рядом, и от этого становилось не по себе, а… жарко.

— Смирился? — он фыркнул, и в этом звуке было больше горечи, чем злости. — Нет. Я ищу способ. Любой. Но магия предков… она слепа к тому, что не имеет формы. А его оружие — невидимо. До сегодняшнего дня.

Он посмотрел на меня. Пристально. Так, будто видел в первый раз и старался запомнить каждую деталь: разрез глаз, форму бровей, как губы сжались в ожидании ответа.

— До тебя. Ты увидела то, что не заметил я. Не заметили маги. Не заметили стражи. Ты почувствовала пустоту в его глазах. Как?

— Я уже говорила. Рефлекс, — пожала я плечами.

— Нет, — он отрезал резко, и его голос приобрёл новую, хрипловатую густоту. — Это не рефлекс. Это знание. Знание тела, которое читает другое тело как открытую книгу. Ты видишь напряжение в плечах за миг до удара. Видишь блеск в глазах, который говорит не о злости, а о полном отсутствии мысли. Ты видишь… трещины в человеческой маске. А я слишком долго смотрел только на сами маски.

Он отодвинулся на полшага, давая мне пространство, но его присутствие стало только весомее, плотнее.

— Я не могу научиться твоей магии. Её не существует в моём мире. Но я могу научиться видеть. Как видишь ты. Чувствовать угрозу не магическим чутьём, а вот этим…

Его рука снова поднялась. Медленно, давая мне время отстраниться. Я не отстранилась. Кончики его пальцев коснулись моего плеча, чуть выше бицепса. Сначала просто касание, потом — лёгкое, изучающее давление, ощупывающее под шёлком не просто мышцу, а её готовность к движению, к бою, к отпору.

По спине прокатилась волна мурашек — горячих, острых, будто иголочки пламени. Я замерла, затаив дыхание, боясь выдать, как бешено колотится сердце, подступая к самому горлу.

— …Этим знанием плоти и крови. Научи меня.

Это была не просьба. Не приказ. Это было предложение о союзе, высказанное на языке прикосновений. Признание: «Я силён здесь, но слаб там. И ты — мой единственный шанс это исправить».

Я перевела взгляд на его руку, по‑прежнему покоящуюся на моём плече. На длинные, сильные пальцы, которые ещё минуту назад так бережно втирали мазь, а теперь словно считывали каждое напряжение, каждую дрожащую нить моего тела.

Затем подняла глаза — и встретилась с его взглядом. В нём не было и тени насмешки, лишь стальная, холодная решимость… и азарт. Настоящий азарт охотника, который наконец выследил редкого, опасного зверя — и теперь бросает ему молчаливый вызов, предлагая сыграть в опасную игру.

А в самой глубине его зрачков тлел тёплый интерес — такой густой и насыщенный, что от него становилось душно, будто воздух вдруг сгустился, лишив меня возможности свободно дышать.

— Учить императора драться как в подворотне? — попыталась я съехидничать, но голос предательски сорвался на полтона выше. Его палец почувствовал эту дрожь в мышцах и слегка сдвинулся, будто отмечая её. — Твои лорды с ума сойдут. Будут говорить, что я тебя порчу.

— Мои лорды, — произнёс он с лёгким, почти невесомым пренебрежением, не убирая руки, — Уже говорят, что я сошёл с ума, назначив тебя телохранителем. Пусть говорят. Их слова меняют погоду в северных провинциях, но не могут остановить клинок в спине. А твои — могут.

Аррион наконец убрал руку, и кожа под шёлком тут же похолодела.

— Завтра. На рассвете. Нижний сад, у фонтана. Ты и я.

Он не спрашивал — он предлагал сделку. И в этой негласной договорённости звучало столь явное уважение к моему мастерству, что возражать не хотелось. Напротив — разгоралось жгучее желание доказать. Показать ему всю глубину своих возможностей. И с замиранием сердца ждать, что последует дальше.

— Ладно, — кивнула я, и взгляд невольно скользнул к его губам, прежде чем я резко отвела глаза. Ошибка. Он заметил.

— Но имей в виду: на моих тренировках начинают ныть только после того, как отдышатся. И спарринги у нас — в полный контакт. Так что твоя корона не спасёт тебя от синяка под глазом.

Впервые за этот вечер его губы растянулись в настоящую, широкую, почти мальчишескую ухмылку, обнажив ровные зубы. В ней было столько жизни, азарта и вызова, что у меня перехватило дыхание, а где-то внизу живота ёкнуло, коротко и ясно.

— Я с нетерпением жду, — сказал он, разворачиваясь к двери. На пороге обернулся. Его взгляд скользнул по мне, сидящей в луне света, в этом дурацком, откровенном шёлке, и задержался на завязках на плечах. Всего на миг. Но этого хватило, чтобы по коже снова пробежали те самые мурашки. — И, Юля… спасибо. За сегодня. И за завтра.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Свежий ночной воздух ворвался в комнату, смешиваясь с запахом травяной мази, егозапахом — дыма, кожи и чего-то тёмного, пряного — и тишиной, которая теперь гудела, как натянутая струна.

Я осталась сидеть на подоконнике, долго-долго, глядя на дверь, а потом на свои руки. На правой, под слоем мази, всё ещё ныли костяшки. На левой — где-то глубоко в мышцах — пульсировало эхо его прикосновения, цепкое и жгучее.

Я медленно, будто в гипнозе, подняла свою руку и прижала ладонь к тому месту на плече, которое он только что изучал. Шёлк был холодным, а кожа под ним — огненной.

Первый рабочий день закончился. Он был долгим, кровавым и ледяным.

И где-то глубоко внутри, под слоем усталости, шевелилась мысль, что самая сложная битва — та, что начинается завтра на рассвете у фонтана — может оказаться опаснее, чем любая стычка с магическими марионетками. Потому что в этой битве оружием будут не кулаки, а что-то куда более опасное.

И конец у этой истории мог быть только один: либо синяк под его глазом, либо что-то такое, от чего все дурацкие костюмы кошечек и коробки из-под мониторов показались бы детским лепетом.

Утро после «вечернего разговора» началось не с пения птиц, а с настойчивого стука в дверь. На пороге стояла не Лира, а мадам Орлетта с одной из своих помощниц. В руках она держала аккуратный свёрток, а её лицо выражало то же самое, что и у хирурга, которого разбудили среди ночи для срочной ампутации, — профессиональную решимость, смешанную с глухой обидой.