Я медленно побрела к своим покоям. С каждым шагом боль в плече нарастала, наливаясь тяжестью — там, под кожей, расцветал тёмный синяк, первая настоящая метка в этой новой, тихой войне, пропитанной ядом и кровью.

Вечер тянулся бесконечно долго.

Лекарь, неодобрительно бормоча что‑то о «грубой силе, не подобающей даме», всё же обработал моё плечо: нанёс прохладную, дурно пахнущую мазь и туго перетянул бинтом.

Потом была ванна — долгая, почти обжигающе горячая. Я погружалась в воду, пытаясь смыть с кожи липкий след страха, запах соуса и привкус дворцовых интриг. Пар клубился под сводами, а в голове снова и снова прокручивалась одна и та же картина: стол, бокал, прыжок…, лицо императора, Виктор.

Я выбралась из воды, когда за окном уже давно погасли последние отблески заката, а по коридорам поползли сизые, бесплотные сумерки.

Лира, тихая и всё ещё слегка испуганная, принесла ужин: что-то лёгкое. Но я едва притронулась к еде. . Усталость навалилась тяжёлой, свинцовой волной, смешав в себе адреналиновое похмелье и странную, выматывающую опустошённость.

Потушив свечи, я наконец натянула то самое короткое, откровенное ночное одеяние, присланное мадам Орлеттой. Теперь уже без стыда, лишь с отчаянным желанием забыться в глубоком, чёрном сне, где не будет ни отравленных вин, ни ледяных взглядов командира стражи. Синяк на плече под тонкой тканью обещал быть по-настоящему роскошным.

Я уже легла, уткнулась лицом в прохладную шелковую наволочку и потянулась рукой к краю одеяла, чтобы накрыться.

И в этот миг — свет.

Тонкая, едва уловимая полоска жёлтого света под тяжёлой дверью в кабинет. Он не спал. В такой час.

Первая мысль (профессиональная, как телохранитель): «После покушения. Он один. Если Зарек шлёт агентов-призраков, они могут прийти сейчас. Он уязвим».

Моя рука отпустила одеяло. Я села на кровати.

Вторая мысль (личная, яркая вспышка): Его лицо в саду — не императорское, не надменное. Другое. Когда он смеялся, валяясь на траве, или сосредоточенно повторял стойку, а потом смотрел на меня так, что воздух трещал от напряжения.

Настоящее. Живое. А сейчас... сейчас за той дверью тот же человек, но, наверное, снова в железной маске. Тот, кто днём в кабинете говорил о предателях с усталой, холодной пустотой во взгляде. Мне вдруг дико захотелось узнать — какое у него лицо сейчас. Узнать и, может быть... увидеть то, первое, снова.

Третья мысль (практическая, как союзника): Виктор.Этот взгляд, его реакция. Мальчик-слуга, кричащий ему... Подозрение тяжёлое, неоформленное, но реальное расползлось под рёбра. Это нельзя отложить до утра. Это нужно обсудить. Только с ним. Потому что если я ошибаюсь, это останется между нами. А если нет… то нам обоим пора знать.

Это был не один довод. Это был клубок: долг, странная тревога за него и жгучая необходимость проверить догадку. И поверх всего — тяга....

Я встала. Босые ноги коснулись холодного пола.

«Иди спать, дура, — прошипела я сама себе. — Завтра разберёшься».

«А завтра, — парировал внутренний голос, — может быть поздно. Для него. Или для тебя».

Я сделала шаг к двери. Один, потом второй, не позволяя себе задуматься. Если начну размышлять, тут же передумаю.

Рука легла на резную поверхность, и я толкнула дверь. Она подалась бесшумно, как и всё в этом дворце, созданном для осторожных шагов и тайных встреч.

Мой визит был таким же — тихим, необъявленным, балансирующим на грани дозволенного. Но сегодня все границы словно растворились в хаосе минувшего дня: в осколках разбитой посуды, в пятнах соуса на скатерти, в том безумном прыжке и схватке с командиром стражи.

Кабинет тонул в приглушённом сумраке. Единственным источником света служила лампа на массивном столе. Её дрожащий огонёк рождал на стенах причудливые тени, танцующие среди развёрнутых карт.

За столом сидел Аррион. Но не тот величественный император, что появлялся в саду или столовой. Мундир исчез, оставив после себя лишь простую белую рубашку. Несколько верхних пуговиц были расстёгнуты, приоткрывая ключицы и линию груди; рукава небрежно закатаны до локтей.

Он откинулся в кресле, словно тяжесть дня пригвоздила его к сиденью. Одна рука покоилась рядом с почти нетронутым бокалом вина, другая медленно скользила по вискам, будто пытаясь стереть невидимую боль. Его обычно безупречная причёска была взъерошена, видно, что он не раз запускал в волосы пальцы. В тусклом свете профиль казался измученным, почти беззащитным.

Это была не поза владыки. Это была поза человека, загнанного в тупик, не знающего, куда сделать следующий шаг.

Он не заметил моего появления. Я замерла на пороге, оставаясь в тени, чувствуя себя незваной гостьей при созерцании чего‑то глубокого, личного.

И вдруг он поднял голову. Взгляд, рассеянный и туманный от тяжких раздумий, медленно сфокусировался на мне, на фигуре в дверном проёме, окутанной тонким шёлком, с распущенными волосами и, вероятно, с таким же потерянным выражением лица.

В его реакции не было ни удивления, ни раздражения. Только взгляд — тяжёлый, изнурённый. Он скользнул по моим босым ступням, очертил контуры бёдер под шёлковой тканью, задержался на складках у груди, поднялся выше, к лицу, к синяку на плече, уже проступающему лиловым пятном.

В его глазах не читалось ни насмешки, ни вожделения. Лишь бездонная усталость. И ещё, нечто неуловимое, но пронзительное: признание. Признание того, что я вижу его таким, лишённым короны и ледяных барьеров, уязвимым, почти сломленным.

— Не спится? — его голос прозвучал тихо, чуть хрипловато, будто долго молчал.

— Свет мешал, — невольно соврала я, переступая порог.

Воздух в кабинете был густо насыщен ароматами: старое дерево, пожелтевший пергамент и едва уловимый, но явственный запах его кожи.

— А ты? — спросила я, стараясь удержать голос ровным.

— Думал, — он откинулся в кресле, взгляд снова уплыл куда‑то за пределы бокала. — Думал о том, как всё идеально проваливается. Тот мальчишка… Официант.

Сердце сжалось — тонкая ниточка надежды.

— И? Что с ним? — выдохнула я.

— Пустота, — отрезал Аррион, и в его голосе впервые зазвучало не бешенство, а леденящее спокойствие отчаяния. — Лучшие менталисты Империи называют это «выжженным полем». Он помнит страх. Только страх. Кто шептал, что обещал, зачем — пепел. Зарек убирает свои игрушки с поля, не оставляя отпечатков пальцев.

Я шагнула ближе, оперлась ладонями о прохладную поверхность стола. В голове крутилась одна картинка: взгляд Виктора на мальчика. Не ярость. Расчет.

— А то, что он кричал…, — начала я осторожно. — Это же на кого‑то работало. Не в пустоту. Он бежал к кому‑то конкретному.

Аррион медленно перевёл на меня взгляд. Усталость в его глазах отступила, сменившись тяжёлым, аналитическим вниманием.

— Он бежал от паники, — произнёс Аррион ровно. — К старшему по званию. К символу порядка. Это естественно. Виктор был ближайшим авторитетом в той комнате.

— Ближайшим…, — я повторила, давая слову повиснуть в воздухе. — Или единственным, кто мог… понять?

Наступила тишина. Аррион не шелохнулся, но в его позе что-то изменилось — будто лёд под ним стал тоньше.