Его сильные, грубые пальцы впились в моё плечо, пытаясь сломить сопротивление. Я не дрогнула, упираясь ногами в каменный пол. Под тонкой тканью платья вспыхнула острая боль.

— Правосудие? — выдавила я сквозь стиснутые зубы, глядя ему прямо в глаза — в эти узкие щёлочки, пылающие бешенством. — Или тихое устранение свидетеля? Он уже приговорён? Без суда? Без единого вопроса? Ты боишься его слов, командор? Боишься правды?

— Он пытался отравить Императора! — голос Виктора раскатился по залу, наполненный показным, праведным гневом, — Закон ясен, как божий день! Измена — смерть! Здесь и сейчас! Стража! Взять этого червя и вывести во двор для немедленного исполнения приговора!

— И зачем такая истеричная спешка, командор? — прозвучал голос Арриона, ровный, наполненный сдержанной силой.

Император не поднялся. Он продолжал сидеть, небрежно откинувшись в кресле, сложив руки так, что кончики пальцев одной касались другой. Его взгляд — холодный, аналитический — неторопливо перемещался: от раскрасневшегося, жаждущего крови лица Виктора к моему, напряжённому и непокорному, а затем — к бледной, искажённой ужасом маске слуги.

— Суд, даже полевой, обычно требует… хотя бы видимости разбирательства. Или в уставе императорской гвардии, пока я спал, появилась новая, срочная статья — «казнь по обострённому чувству нетерпения»? Вы так стремитесь поставить галочку, что готовы перешагнуть через единственную живую улику?

Виктор замер, но пальцы, впившиеся в моё плечо, не ослабили хватки. Казалось, он пытался через меня передать всю силу своей ненависти, словно хотел впечатать её в мою плоть.

— Ваше Величество! Каждая минута промедления — насмешка над вашей безопасностью и удар по авторитету трона! Эта тварь — всего лишь орудие в руках ваших врагов! Его смерть станет сигналом — попытки не пройдут! Сигналом силы!

— Его смерть, — парировала я, не отводя взгляда от Виктора, чувствуя, как под его пальцами наливается синяк, — Уничтожит единственную нить, которая может вести к тем, кто его орудием сделал. Ты что, командор, так горишь желанием помочь Зареку замести следы?

— Ты… жалкая тварь… осмеливаешься…

— ОСМЕЛИВАЮСЬ! — мой голос прозвучал не громче его, но резче, звонче, острее, — Осмеливаюсь спросить, почему командор императорской гвардии, чья прямая обязанность — охрана и расследование, больше озабочен быстрой казнью полубезумного слуги, чем поимкой настоящего убийцы, который, как этот слуга и говорит, где‑то здесь, во дворце!

В зале повисла мёртвая, абсолютная тишина. Даже лорд Фариан перестал дрожать и застыл с открытым ртом. Все взгляды были прикованы к нам: к Виктору, багровеющему от бессильной, трясущей его ярости, и ко мне — задыхающейся от боли и собственной чудовищной наглости, но не отступающей ни на шаг.

Аррион медленно, с величавой неспешностью поднялся. Он не повысил голос. Просто встал во весь рост — и этого простого движения хватило, чтобы притянуть к себе всё внимание, словно чёрная дыра, поглощающая свет.

— Вы оба, — произнёс он с ледяной, почти учтивой интонацией, — Перешли допустимые границы. Командор, убери руку. Сию секунду. Или я велю страже отрубить кисть, которая осмеливается калечить человека, только что спасшего мою жизнь.

Виктор резко отшвырнул руку, словно обжёгся о раскалённое железо. На его лице бушевала целая буря — унижение, бессильная злоба и ярость от рухнувших замыслов. Он стоял, тяжело дыша, не в силах выдавить ни слова, будто воздух вдруг стал слишком густым для речи.

— Юлия, — голос Арриона плавно переместился ко мне, а вместе с ним — его тяжёлый, всевидящий взгляд, — Твоя прямота… подобна горному ключу: ледяная, резкая, обнажающая всё, что скрыто под слоем тины. Но обвинения, даже самые справедливые, без железных доказательств — лишь ветер. А ветер, как известно, тушит свечи, но не раздувает печи, в которых куётся правосудие.

Он сделал паузу, и его слова, отлитые из свинца, медленно оседали в сознании каждого, оставляя глубокий отпечаток.

— Вот моё решение. Оно не обсуждается. Слуга не будет казнён. Он будет помещён в Северной башне — туда, где не слышно даже криков чаек. Никто, — голос императора едва заметно возвысился, но этого хватило, чтобы по залу пробежала волна дрожи, — Слышите, НИКТО не будет иметь к нему доступа без моего личного, письменного приказа, скреплённого печатью. Ни для допроса. Ни для «уговоров». Ни для скорого «правосудия». Его будут кормить с ложечки, поить чистой водой и беречь как зеницу ока. Потому что он — мой. Моя собственность. Моя живая, дышащая ниточка в этом тёмном лабиринте.

Взгляд Арриона устремился на Виктора.

— Твоё рвение отметить в уставе галочку о казни… я отмечаю. Но сейчас оно излишне и контрпродуктивно. Твоя новая, единственная задача — найти того, кто дал ему яд. Начать с кухни. Со всех — от шеф‑повара до посудомойки. И если я хотя бы учую, что с этим слугой что‑то случится… твоя голова будет висеть на воротах дворца раньше, чем вы успеете прочесть молитву об упокоении его души. Ясно?

Затем его взгляд переместился на меня, и в глубине зрачков промелькнуло нечто неуловимое — не гнев, не одобрение, а сложная, невысказанная мысль.

— А твоя задача, Юлия, следить за моей спиной. А не провоцировать высший командный состав моей гвардии на публичные базарные склоки, которые лишь отвлекают от поиска настоящего змея.

Аррион сделал короткую паузу. Его взгляд — тяжёлый, пронизывающий, словно сканирующий каждую черту — скользнул с моего лица на сжатые кулаки, затем задержался на плече. Там, под тонкой тканью платья, уже проступали тёмные очертания будущего синяка — молчаливого свидетельства недавней схватки.

— И теперь, когда пыль немного осела… — он слегка повернул голову к ближайшему стражнику. Голос понизился лишь на полтона, но в нём по‑прежнему звучала непреклонная чёткость приказа: — Лекаря. В её покои. Чтобы осмотрел плечо.

Вновь его взгляд вернулся ко мне. В карих глазах, лишённых видимой теплоты, не было сочувствия — лишь холодная, безупречная логика правителя, оберегающего свой актив.

— После такого… представления стоит проверить, не повредила ли ты что‑нибудь, помимо посуды и репутации командора.

Это не была просьба. Не была и заботой в привычном человеческом понимании. Лишь стратегический расчёт, облечённый в форму приказа. Но в самой этой расчётливости, в настойчивом желании убедиться, что его нестандартное оружие не дало трещину, сквозило нечто неуловимое — то самое неочевидное беспокойство, которое пряталось за маской бесстрастного владыки.

Мы вышли почти одновременно — я и Виктор. В узком, сумрачном коридоре, где воздух пропитался запахом воска и древнего камня, он резко замер и развернулся ко мне.

Его лицо больше не было маской — оно превратилось в изваяние из льда, пронизанное немой, но кричащей ненавистью.

— Ты думаешь, ты выиграла сегодня, выскочка? — прошептал он, и голос его сочился ядом, словно шипение змеи, готовящейся к смертельному броску. — Ты только что подписала себе приговор. Медленный. Болезненный. Неотвратимый. Ты будешь сожалеть, что вообще родилась в своём жалком, никчёмном мире. Будешь молить о смерти.

— Буду ждать с нетерпением, — бросила я ему в спину, когда он резко развернулся и зашагал прочь. Его плащ развевался, напоминая тень гигантской хищной птицы, готовой ринуться в атаку.

Но внутри меня всё сжалось в холодный, тяжёлый комок. Это уже не была игра в кошки‑мышки. Это была объявленная война на уничтожение.

Потому что Виктор теперь знал наверняка: я — не досадная помеха, которую можно вывести из строя мелкими пакостями, заблудив в коридорах или подсунув не ту одежду. Его тактика мелких иголок лопнула, как мыльный пузырь о броню.

Первый раунд, несмотря на все сегодняшние перипетии — прыжки, крики, спасённую жизнь императора, — завершился формально в мою пользу. Слуга остался жив. Аррион публично принял мою сторону, отринув доводы Виктора. Это была победа. Чистая, зрелищная и горькая.