Щёлк.

Звук был крошечным, но в моей голове он грохнул, как выстрел. Я не отвела взгляда. Нашла вторую застёжку. Аррион сделал шаг вперёд, его рука потянулась, чтобы схватить меня за запястье.

— Я сказал, стой! — его крик сорвался, сиплый, надтреснутый, без намёка на императорское хладнокровие. В нём было что-то почти паническое, что заставило на миг замереть даже его стражу. Этот звук прошиб меня глубже, чем любая ярость. Потому что это был не гнев. Это был страх. Страх потерять.

Щёлк.

— Гвардия, не дать ей выйти из этого зала!

Двое гвардейцев, те, что были ближе всех, рефлекторно бросились вперёд, протянув руки. Но они действовали на автомате, ошеломлённые только что раскрывшимся предательством командора. Их движение было на долю секунды замедленным, тяжёлым, лишённым решимости.

Этого мига мне хватило.

Щёлк. Щёлк.

Я схватила обе полы бархатной юбки у бёдер. Ткань, ещё секунду назад бывшая юбкой, теперь была просто помехой. Грузом. И дёрнула. Резко, вниз и в стороны, используя всю силу, на которую ещё было способно тело.

Р-р-р-р-раз!

Бархатный водопад цвета грозовой ночи с шелестом, похожим на вздох, рухнул к моим ногам, обнажив стройные, сильные ноги в практичных штанах цвета мокрого камня и высокие, испачканные кремом сапоги. Я почувствовала, как холодный воздух бального зала ударил по оголённым предплечьям, по шее. Это было не холодно. Это было свободно. Это была я. Настоящая, без прикрас, готовая на всё, чтобы выцарапать себе дорогу домой из кровавого дерьма этого мира.

Даже не глядя на Арриона, я сорвала изящные рукава, и швырнув их в ту же кучу бархата. Остался лишь укреплённый, облегающий лиф, тот самый, со стальными пластинами и сеткой, что только что принял на себя удар клинка. Теперь он обтягивал торс, как вторая кожа, холодная и несгибаемая.

Я рванула к арке, ловко проскользнув между растерянными гвардейцам. Они неловко развернулись, пытаясь отследить моё движение, но их запоздалая реакция лишь ускорила мой побег. Уже ныряя в тёмный коридор, я всё же бросила короткий взгляд назад.

Аррион стоял, смотря мне вслед. Его лицо было каменной маской, но на скуле, у самого глаза, дергался крошечный нерв. Он не кричал больше. Он просто смотрел. И в этом взгляде было всё. Ледяная ярость. Беспомощность властителя, чей приказ только что был публично растоптан. И да, чёрт побери, та самая, дикая, неистовая тревога, которую он не мог спрятать. Тревога не за империю. За меня. За ту, что сейчас неслась в тёмный лабиринт за предателем, оставив его одного с хаосом, который она же и устроила.

Не сбавляя хода, метнулась в темноту служебного прохода, и, уже заворачивая за угол, услышала, как его голос, ледяной, непреложный, накрывает меня, словно тяжёлая волна:

— Окружить зал! Ни одна мышь не проскочит! Лекаря — к капитану! Остальных — под стражу!

Ещё несколько резких поворотов, и я вылетела на узкий балкон. Холодный ночной воздух хлынул в грудь, обжигая лёгкие, а взгляд тут же провалился в бездну под ногами. Где‑то далеко внизу мерцали огни факелов, рисуя призрачные блики на каменной кладке.

На мраморном парапете, буквально на самом краю пропасти, лежал тёмный, скомканный плащ. Его плащ. Сердце пропустило удар: значит, он не просто скрылся в тайных ходах — спрыгнул. Сумасшедший. Или очень уверенный в знании каждого карниза, каждой выступающей плиты этого проклятого замка.

Секунду я стояла неподвижно, позволяя глазам привыкнуть к игре теней внизу. Высота адская, но не смертельная, если знать куда прыгать. Внизу проступали уступы, крыши нижних галерей, причудливый лабиринт теней, обещающий то ли спасение, то ли гибель. Каждый выступ, каждый карниз словно шептали: «Выбери меня — и ты либо выживешь, либо разобьёшься».

Мысли вихрем пронеслись в голове, и в этом хаосе чётко оформилась одна.

Холодная. Решительная.

«Беги, крыса. Беги. Я уже близко. И ради того, что ты знаешь, я готова разорвать в клочья не только тебя, но и все его приказы. Прости, индюк. Но это мой путь домой. И я его пройду.»

Вдох. Выдох. Больше не думая, не позволяя страху сковать движения, я перемахнула через парапет.

Воздух вырвался из легких одним коротким, бесшумным выдохом. Даже крика не получилось, только тонкий, свистящий звук, будто из проколотой шины. Я летела. Вниз.

Каменная кладка, серая, холодная и абсолютно безразличная, проплывала мимо, набирая скорость, превращаясь в размытую полосу.

Я чувствовала, как ветер срывает шпильки из прически, и распустившиеся пряди хлещут по лицу, слепя и мешая видеть. А видеть было нечего, только приближающуюся смерть в виде острых камней где-то там в темноте.

«Замечательно. Просто супер. Из всех способов покинуть этот гостеприимный мир я выбираю самый живописный. Бездарно, Юля. Очень бездарно.»

Страха не было. Был холодный, чистый расчёт. Глаза, слезящиеся от ветра, уже выискивали точку опоры. Выступ. Щель. Хоть что-нибудь!Тело среагировало раньше, чем сознание. Правая рука инстинктивно метнулась в сторону, пальцы вцепились в крошечный, мокрый от ночной сырости выступ камня.

На долю секунды — хватка! Рывок! Суставы хрустнули от нагрузки, плечо чуть не вырвало из сустава, но падение замедлилось. Не остановилось, нет. Оно превратилось в жуткое, мучительное скольжение вниз, но уже не с бешеной скоростью свободного полета.

Лицо оказалось в сантиметре от грубой, холодной кладки. Я видела каждый порыв камня, каждый кристаллик слюды, зеленую пленку лишайника. Чувствовала запах сырости, пыли и своего собственного пота. Сердце колотилось не в груди, а где-то в горле, в висках, за глазами — гулкий, бешеный барабан, заглушающий все.

Но я — зацепилась.

« Держись, Ковалева! Держись, черт тебя дери!— мысль пронеслась, горячая и яростная. Я пыталась подтянуться, хотя бы на сантиметр, найти опору для ноги. Мускулы горели огнем, пальцы немели. Вот же сволочи! Все эти проклятые камни, этот замок, этот бал, эта моя дурацкая идея прыгнуть!»

Я попыталась снова подтянуться.., и тут стена под моими пальцами ожила. Камень, за который я держалась, покрылся инеем. Миллионы крошечных, ослепительных кристалликов, вспыхнувших в темноте сине-белым холодным огнём. Они нарастали со скоростью мысли, сплетаясь в пушистое, мерцающее кружево, которое тут же спрессовывалось, уплотнялось, превращалось в глянцевую, идеально гладкую полосу.

Мой мозг, уже начавший составлять прощальный список упущенных возможностей, завис.