…что?

Это было не просто обледенение. Это была дорога. Идеальная, глянцевая, с мягкими виражами, проложенная по отвесной стене. Камень под ладонью не просто покрылся инеем — он стал другим. Гладким, холодным и… живым? Нет, не живым. Наполненным волей. Чужой, властной, неумолимой.

Щелчок понимания прозвучал в голове громче, чем хруст пальцев, теряющих хватку.

...Аррион?

Имя пронеслось не как вопрос, а как единственно возможный ответ. Кто ещё мог превратить падение в аттракцион с ледяными горками? Кто ещё обладал властью приказать самой материи изменить форму? Ярость, что кипела секунду назад, на миг смешалась с чем-то другим. С оторопью. С диким, нелепым восхищением перед этой наглой, блистательной выходкой. Он не просто спасал. Он играл. Даже сейчас. Особенно сейчас.

Пальцы окончательно разжались.

Я рухнула на эту полосу спиной. Удар был… странным. Не жёстким. Скользящим. Будто меня поймали в гигантскую ледяную ладонь и решили покатать. Лютый холод мгновенно просочился сквозь бархат и сталь, заставив всё тело вздрогнуть.

А потом — движение.

Бешеное, стремительное, вниз по отвесной стене! Ветер теперь был уже не врагом, а безумным попутчиком, свистящим в ушах, выдувающим всё лишнее из головы. Сердце, наконец сорвавшееся с мёртвой точки, заколотилось где-то в горле, но уже не от ужаса, а от восторга. И адреналин, предательская сволочь, сменил ледяное спокойствие на дикий, ликующий трепет.

Да ну?! —пронеслось в голове, и я почувствовала, как губы сами растягиваются в безумном оскале. Обалдеть! Царь-птица прислал личный аттракцион! Ледяная горка в никуда!

Я даже попыталась рулить — перенесла вес, скрутила корпус вбок, будто в попытке увернуться от удара. И лед… послушался. Ледяная струя подо мной мягко вильнула, описав плавную дугу вокруг темного выступа водостока. Край моего сапога чиркнул по камню, высекая веер искр, которые тут же унесло в темноту. Сам лед издавал тонкий, поющий звук, словно кто-то водил мокрым пальцем по краю хрустального бокала. Это было не просто скольжение. Это было управляемое падение. Магия.

И я засмеялась. Коротко, хрипло, почти беззвучно... , ветер вырывал звук из горла. Потому что это было ахренительно. Потому что я не разбилась, а неслась по вертикальной стене в полной темноте, и это было страшнее и прекраснее любого аттракциона. Ледяная крошка била в лицо, как иголки, мокрые пряди волос хлестали по щекам, а в груди бушевало дикое, неконтролируемое ликование.

Я жива. Я лечу.

И сквозь этот восторг пробилась ясная, острая мысль: где-то там, наверху, он создал для меня этот путь. Не просто спасательный круг, а личную, сумасшедшую горку. Безумную. Красивую. Совершенно непредсказуемую. Как и он сам.

А потом в меня врезались. Нет. Не так. Накрыли. Поймали. Захватили. Притянули.

Рука, твёрдая, уверенная, в мокром от ледяной крошки бархате, обвилась вокруг талии поверх корсета, прижала к себе так, что все пластины впились в рёбра, но не сдавили, а зафиксировали. Вторая ловко, почти нежно подхватила под колени. И это «почти нежно» обожгло сильнее грубой силы... , в нём была уверенность, почти… ласка. От этого по спине пробежала смешанная дрожь ярости и чего-то острого, запретного...

Одним стремительным, властным движением он вскинул меня к себе, и мир опрокинулся, потеряв привычные очертания. Не просто физически. Внутри меня всё перевернулось. В мгновение ока я оказалась прижата спиной к его груди, охваченная крепкой, нерушимой хваткой. Он держал меня так, словно я была не просто беглянкой, а долгожданной добычей, которую он наконец настиг и теперь ни за что не отпустит. И самое ужасное, где-то в глубине, под слоем паники, ярости, кольнуло дикое, непрошеное облегчение. Он здесь. Он не дал упасть. Он… поймал.

Сквозь мокрый бархат его камзола и тонкую ткань моего лифа я ощущала каждый мускул его торса. Это была не просто сила, это было напряжённое, сосредоточенное усилие, с которым он удерживал нас обоих на этой бешеной траектории. Его живот был твёрд, как щит, а грудная клетка ритмично расширялась с каждым вдохом. Это движение передавалось мне, заставляя моё тело невольно подстраиваться под его ритм, сливаться с ним в едином пульсе.

Но главным было не это.

Широко расставив ноги для устойчивости на льду, он заключил меня в тиски из мышц и бархата. Его бедра, твёрдые, неумолимые, оказались подо мной. Это было уже не просто положение. Это был захват. Совершенный, интимный и абсолютный.

И в этом плену, среди воя ветра и ледяного безумия, во мне что-то щёлкнуло. Не просто осознание желания. Это было глубже. Это было признание.Яркое и неоспоримое, как вспышка в темноте.

Вся ярость, весь страх, всё отчаянное веселье от падения, всё это вдруг стало про него.Не о том, что он император, не о том, что он силён и опасен. А о том, что в этом чужом, враждебном мире его тело, сжимающее моё, его дыхание у моего уха, единственное, что чувствуется по-настоящему живым и настоящим. Единственное, что имеет значение. Меня не бесила эта близость. Меня потрясала её необходимость. Как будто всё, что происходило со мной с момента появления в этом мире — вся боль, тоска, ярость и даже эти вспышки язвительного юмора — всё это было долгой, запутанной дорогой сюда. К тому, чтобы оказаться зажатой в его объятиях на краю гибели.

Даже сквозь слои ткани я чувствовала жар его кожи, он резко контрастировал с леденящим холодом льда под нами. Каждый вираж, каждая неровность трассы отзывались не просто толчком, а глубоким, волнообразным давлением, которое перетекало от его тела к моему, связывая нас в едином движении. И с каждым таким толчком это новое знание о себе становилось только сильнее. Я хотела не просто вырваться или подчинить. Я хотела остаться. В этом безумии. С ним.

И тут же его губы коснулись мочки уха. Холодные. От ветра? Или он всегда такой ледяной снаружи и… Нет. Дыхание, следующее за прикосновением, было горячим. Обжигающе горячим. Оно обволокло кожу, просочилось внутрь, заставило вздрогнуть. Его шёпот прорезал вой воздушного потока, тихий, размеренный, но каждое слово было отчеканено, как ледяной клинок:

— Ты действительно думала от меня убежать, кошечка?

Я откинула голову назад, насколько позволяла его хватка, и посмотрела ему прямо в глаза. В синих глубинах, подсвеченных отражением чужого неба, плескалась та самая тёмная, хитрая искра.

— Знаешь, индюк, — голос мой прозвучал предательски хрипло, — Для такой важной птицы ты… чертовски быстр. И неожиданно изобретателен на ледяные горки. Это… впечатляет.