— Что ты хочешь сказать, Юлия? — спросил он очень тихо.

Не «кошечка». Не «загадка». Юлия. Это было серьёзно.

— Я хочу сказать, что твой командор сегодня смотрел на этого мальчика не как на провалившегося убийцу. А как на… провалившийся щит. Как на что‑то, что вот-вот упадёт и разобьётся, обнажив то, что должно быть скрыто. И он ударил его не чтобы наказать. А чтобы заткнуть рот.

Я выдохнула. Сказала. Груз подозрений, копившийся с утра, наконец сдвинулся с места.

Аррион поднялся. Не резко. Медленно, будто поднимая на плечи невидимую, неподъёмную тяжесть.

— Ты предлагаешь мне заподозрить в измене человека, который множество раз спасал мне жизнь, — произнёс он без интонации. — На основании взгляда. И жеста испуганного мальчика, который уже ничего не помнит.

Это был не вопрос. Это был приговор моей догадке. Но в его глазах не было гнева. Только лёд — ровный, гладкий, непроницаемый, за которым что-то невыносимо сдвинулось.

— Я предлагаю, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, — Что щит, который ты считал самым прочным, мог дать трещину. И если это так, то тебе нужно это узнать первым. А он… — я кивнула в сторону, где в воображении стояла Башня Молчания, — Он всё ещё может что‑то знать. Только мы спрашиваем его не о том.

Аррион молчал, казалось, вечность. Потом его взгляд упал на моё плечо, на синяк под тонким шёлком.

— Хорошо, — наконец сказал он, — Пойдём. Спросим по‑твоему. Но, Юлия… — он сделал шаг ко мне, и его голос опустился до опасного шёпота, — Если ты ошибаешься, ты ставишь под удар не только себя. Ты вбиваешь клин между мной и позвоночником моей империи. Ты уверена, что готова держать удар, если этот клин выбьют обратно?

— Я всегда готова к удару, — парировала я, не отводя взгляда. — А вот готова ли твоя империя к предателю в своей спине, это вопрос к тебе....

Напряжённая тишина опустилась между нами, густая и тягучая, словно расплавленная смола. Мне показалось, что вот‑вот он развернётся и уйдёт, оставив меня наедине с моими опасными догадками. Но...

Вместо этого он шагнул ко мне. Ещё один шаг. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, скользнул по моей фигуре и замер на левом плече, там, где тонкий шелк ночнушки уже не мог скрыть смутный, начинавший синеть отпечаток. Отпечаток грубых пальцев Виктора.

Аррион поднял руку. Его пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, теперь замерли в воздухе в сантиметре от моего плеча, будто опасались причинить боль. Затем всё же коснулись. Легко, почти невесомо, точно над тем местом, где пульсировала острая боль. Касание было настолько осторожным, что я ощутила не давление, а лишь прохладное прикосновение его кожи.

— Болит? — спросил он глухо, не глядя мне в глаза.

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что на миг я лишилась дара речи.

— Да, — наконец выдохнула я. — Чертовски болит. Как будто Виктор вложил в захват весь свой идиотизм.

Уголок его губ дрогнул, но настоящей улыбки не получилось. Его пальцы по‑прежнему лежали на моём плече, недвижимые, словно изучали карту боли через тонкий барьер ткани.

А потом случилось нечто странное.

От точки, где его пальцы касались кожи, разошлась волна. Не просто прохлада, истинный, глубокий холод, чистый и сухой, как горный воздух в январскую ночь. Он не обжигал, а мягко просачивался сквозь ткань, кожу, мышцы, добирался до самой кости, где гнездилась раскалённая боль. И гасил её.

Не полностью, но так, словно кто‑то вылил на тлеющие угли ведро ледяной воды. Острая боль сменилась глухим онемением, а затем притуплённым, терпимым нытьём. Я невольно вздохнула, это был вздох облегчения, вырвавшийся помимо моей воли.

Аррион внимательно наблюдал за моим лицом. В его глазах мелькнуло что‑то похожее на удовлетворение, но скорее на сосредоточенность. Он не отводил взгляда от моего плеча, будто видел сквозь ткань и кожу, как его магия работает в глубине, сжимая, уплотняя, охлаждая разгорячённые кровоподтёки.

— Лёд, — тихо пояснил он, словно читая мои мысли. Его пальцы слегка сдвинулись, и холодная волна покатилась дальше, охватывая весь контур будущего синяка. — Не лечит. Но притупляет сигналы, которые боль шлёт в мозг. Чтобы… голова была свободна для мыслей поважнее.

Холод сделал своё дело и отступил. Его пальцы всё ещё лежали на моём плече, но теперь они ощущались лишь как тёплая тяжесть на онемевшей коже.

— Спасибо, — выдохнула я, чувствуя неловкость. Я не могла точно сказать, за что именно благодарю: за магию, за неожиданную заботу или за то, что он увидел мою боль и решил её убрать, даже не спрашивая.

Он кивнул, коротко и деловито, словно только что выполнил рутинную задачу. Но руку не убрал.

Его пальцы, вместо того чтобы отстраниться, медленно, словно погружённые в раздумье, скользнули вниз. По обнажённому предплечью, там, где тонкая кожа, лишённая всякой защиты, кроме ночной прохлады, тут же отвечала россыпью мурашек на каждое прикосновение.

Он ощущал всё: трепетный рисунок мускулов, едва заметные прожилки, плавный изгиб к сгибу локтя, и там, в самой впадинке, пульс, который выбивал нестройную дробь, предательски обнажая внутреннее волнение вопреки всем усилиям сохранить самообладание.

А потом — обратный путь, столь же неторопливый, извилистый, будто его пальцы выводили на моей коже тайные, невидимые глазу письмена, оставляя за собой след, ощутимый лишь сердцем.

В тот миг лёд в его взгляде растаял, обнажив то, что пряталось глубже: не просто понимание, а живой, почти хищный интерес. Он словно изучал мою реакцию, ту самую, которую сам же и пробудил во мне.

— Видишь, — прошептал Аррион, и голос его опустился до интимного полушёпота, предназначенного лишь для моих ушей, — Даже лёд может оставить после себя… любопытные следы. На коже.

Его пальцы завершили свой неспешный путь, вернувшись к исходной точке у моего плеча. Но теперь они лежали иначе — уже не осторожно, а с ощутимым, властным весом. Весом обладания.

Я замерла, пытаясь уловить каждое ощущение: тепло его руки, лёгкое давление пальцев, едва заметное покалывание от осознания того, что происходит. Время словно растянулось, превратившись в тягучую, насыщенную паузу, где существовали только мы двое — и это невысказанное, но отчётливо ощутимое притяжение между нами.

И в этой пульсирующей тишине его голос прозвучал так, будто лишь озвучил то, что уже висело в воздухе между его пальцами и моей кожей.

— Какая же ты невыносимая, кошечка, — произнёс Аррион, и в его бархатном голосе вновь заиграли насмешливые искорки, словно крошечные молнии в приглушённом свете. — Сначала грозишь разобрать мой трон на сувениры. Потом вскакиваешь на стол, словно варварская богиня хаоса, ниспровергающая устои. А теперь… теперь ты заставляешь меня сомневаться в людях, которым я доверял десятилетиями. — Он ненадолго замолчал, и его взгляд, тяжёлый и изучающий, скользнул от моего лица к плечу, затем обратно. — И при всём при этом умудряешься выглядеть так, будто только что покинула мою постель, а не вырвалась из водоворота дворцового переворота.

Кровь мгновенно прилила к щекам, обжигая кожу. Я отчаянно надеялась, что полумрак скроет этот предательский румянец.

— Это не постель, — ответила я, вскинув подбородок, стараясь сохранить невозмутимость. — Это стратегическое облачение. Специально для ночных вылазок.

— О, не сомневаюсь, — его усмешка стала ярче, живая, но всё такая же ядовитая, как редкий яд, от которого нет противоядия. — Стратегическое, отвлекающее и, должен признать, крайне эффективное. Но в нём недостаёт лишь одного элемента.