— Ого, — вырвалось у меня само собой, шёпотом, полным невольного уважения.

Такого не делали даже в моём мире.

— «Ого» — это оценка для придворных щенков, впервые увидевших зеркало, — холодно отрезала Орлетта. — Мои работы достойны молчания. Но для ваших… нужд, сойдёт и это. Примеряйте. Цвета подбирала утилитарные. Чтобы кровь и уличная грязь не так резали глаз.

Она произнесла это так, будто «кровь и грязь» были моими постоянными спутниками. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

Я надела сапоги. Кожа обняла голенище плотно, но без намёка на тесноту. Сделала шаг, другой, присела, резко распрямилась, позволила себе короткий, пробный прыжок на месте. Ничего не жало, не стягивало, не сползало. Только лёгкость и абсолютное послушание. Чувство было такое, будто с ног сняли свинцовые гири, заменив их собственной, второй кожей, прочной, невесомой и готовой к любому движению.

— Ну? — в интонации Орлетты прозвучало не терпение, а вызов. Ожидание промаха.

— Идеально, — выдохнула я, побеждённая совершенством. — Спасибо.

Она фыркнула, коротко, презрительно, будто я произнесла непристойность.

— Благодарности адресуйте Его Величеству. Мне они ни к чему. Я делаю своё дело. А своё дело я сделаю так, чтобы даже на ваших… упражнениях, вы не походили на конюха, наряженного для маскарада. Хотя, — её взгляд, острый как булавка, уколол мою потную майку и штаны, — Задача, признаюсь, не из простых.

Кивнув не мне, а завершённой работе, она развернулась и выплыла прочь, уводя за собой шуршащий шлейф помощниц. Комната снова наполнилась тишиной и запахом новой кожи.

Вызов, кстати, я приняла. Мгновенно. Не тратя время на восхищение. Скинула потную одежду, в два движения облачилась в новую, штаны легли как влитые, дублет обнял плечи без намёка на стеснение. Сапоги… Боги, эти сапоги. В них хотелось идти. Сразу, быстро, куда угодно.

Завтрак, поданный с обычной помпезностью, я уничтожила с неприличной скоростью. «Небесные ягоды, орошённые росой» оказались черникой. «Хрустящие лепестки зари» — тонкими вафлями. Запила всё крепким, горьким чаем, даже не разбирая вкусов. Еда была топливом. А у меня сегодня был запланирован полёт.

Дорога до сада в этот раз прошла на удивление гладко. Может, гвардейцы на постах уже запомнили моё лицо — или им передали новый, более почтительный приказ. Их взгляды скользили по мне, задерживаясь на непривычно практичном дублете и сапогах, но ни один рот не открылся, чтобы сказать «не положено» или «туда нельзя». Никто даже не пробормотал что-то про внезапный карантин в саду из-за нашествия ядовитых солнечных зайцев или про срочную реконструкцию неба, вообщем прогресс налицо.

Я шла быстрым, чётким шагом, чувствуя, как новая подошва мягко и уверенно отталкивается от каменных плит. Коридор делал последний, знакомый поворот, сужаясь перед высокой аркой, ведущей наружу. Камень под ногами сменился утрамбованной землёй тропинки. И вот он — сад.

Утренний свет, ещё косой и резкий, резал глаза после полумрака замка. Воздух — не спёртый, пахнущий воском и камнем, а живой, сырой, с горьковатой ноткой опавших листьев и сладковатым дыханием каких-то незнакомых цветов. Тишина здесь была иной — не пустой, а плотной, нарушаемой только далёким, настойчивым шепотом фонтана.

«Вот и место для дуэли, — промелькнула мысль, пока я шла к фонтану, сбрасывая куртку. — Только противник запаздывает. Или это уже часть правил? Сначала выманить на открытое пространство. Оставить одну. Дать накрутить себя тишиной и ожиданием. Потом появиться… как ему заблагорассудится».

Я сделала глубокий вдох, пытаясь вытеснить из груди комок странного, щемящего напряжения. Вчерашняя ярость выгорела, оставив после себя горький пепел смущения и эту… назойливую, навязчивую череду вопросов без ответов. Главный из которых висел в воздухе, как невидимая табличка: «КАК СЕБЯ ВЕСТИ?».

Вариант первый: сделать вид, что ничего не было. Прийти, кивнуть, начать тренировку. Сухо, по-деловому. «Доброе утро, ваше величество. Сегодня отрабатываем контрудары. Вчерашний инцидент считаем учебным. Претензий не имею».Свести всё к абсурду. К шутке. Но в этом была слабость. Это значило бы отступить. Признать, что тот поцелуй был просто «инцидентом». Ошибкой.... Но он не был ошибкой. Он был вызовом. А на вызов принято отвечать, а не делать вид, что его не слышно.

Вариант второй: напасть первой. При встрече заявить что-то вроде: «Надеюсь, ты выучил урок. Больше без приглашения не лезь».Но это… слишком лично. Слишком по-девичьи. Слишком похоже на то, что он попал в цель и я теперь хожу, держась за щёку, как новичок после первого пропущенного хука. А я не ранена. Я… заряжена. До предела. Как пружина, которую сжали до упора и отпустили. И он это знает. Играть в обиду — проигрышная позиция.

«Значит, остаётся третий вариант, — решила я, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как новые перчатки мягко облегают пальцы. — Играть его же оружием. Холодом. Расчётом. Смотреть на него не как на мужчину, который вчера чуть не раздавил меня у двери, а как на тренировочный снаряд. Сложный, опасный, но всего лишь снаряд. Не позволять дрогнуть голосу. Не отводить взгляд. И если он снова попытается перейти грань…»

Мысль оборвалась. «Если он снова попытается… что?» Что я сделаю? Оттолкну? Дам в челюсть? Или… В груди что-то ёкнуло, предательски и глупо.

Именно в этот момент, когда я уже собралась сделать первый разминочный удар по воздуху, чтобы прогнать эти дурацкие, бесконечные мысли, сзади раздался звук. Не шаг. Скорее, легкий, почти неощутимый сдвиг, будто камень под чьей-то подошвой чуть дрогнул и замер.

Я обернулась не сразу. Заставила себя закончить движение, плавный, контролируемый удар в пустоту, будто противник уже стоит передо мной, будто это его солнечное сплетение принимает на себя всю сконцентрированную силу моего замешательства. Только потом, с чувством выполненного долга перед самой собой, словно доказав, что он не заставил меня дернуться, не выбил из ритма, медленно опуская руку, развернулась на каблуке нового сапога.

Кожа мягко, без единого скрипа, приняла на себя весь вес тела, позволив повернуться с той же беззвучной грацией, с какой появлялся он.

Аррион стоял в трех шагах. Не в парадном, конечно. В тех же простых штанах, в рубашке, закатанной по локти. Утренний свет цеплялся за выпуклости мышц на его предплечьях, играл на старых, едва заметных шрамах — белых черточках, складывались в тайную карту сражений, о которых я не знала ни дат, ни причин. Ткань рубашки туго натягивалась на груди при каждом спокойном вдохе, и эта небрежная, животная мощь в простой одежде была в тысячу раз внушительнее любой позолоченной кирасы.

Руки были скрещены на груди не для защиты — для ожидания. Поза полного, ледяного контроля. Он был точкой отсчета в этом пространстве, нулевым меридианом, от которого велись все координаты. И этот взгляд. Не хищный. Вычисляющий. Так смотрят на сложный, хитроумный механизм, размышляя, какое движение, какое тихое слово станет тем самым точным рычагом, что запустит нужную, предсказуемую реакцию.