Он молчал. Его взгляд, тяжёлый, пристальный, будто прощупывающий каждую черту, медленно скользил по моему лицу, по плечам, по рукам, всё ещё слегка дрожащим от пережитого.

Потом его рука поднялась. Неторопливо, почти нерешительно. Кончики пальцев коснулись пряди моих волос, упавшей на плечо. Он взял её, пропустил между большим и указательным пальцами, словно пытался уловить суть через прикосновение, запомнить текстуру, вес, меня....

Затем пальцы скользнули ниже, всего на несколько дюймов, к тонкой шёлковой завязке на вырезе ночнушки. Лёгкое, едва ощутимое движение подушечки пальца...., он лишь сдвинул узел, не развязывая. Но этот мимолетный контакт обжёг кожу сильнее, чем любое откровенное прикосновение.

— Ладно, — наконец произнёс Аррион, и слово повисло между нами, словно тонкая грань между «нет» и «да», между приказом и уступкой. Голос обрёл ту самую бархатную, опасную твёрдость, но в глубине его глаз ещё мерцала искра от только что сделанного открытия, от невысказанного признания. — Он будет отправлен. Завтра. В самую глухую деревню, какую смогут найти. Под новым именем.

Он сделал паузу, и его взгляд, тяжёлый, предупреждающий, впился в меня:

— Но если оттуда дойдёт хоть один лишний шёпот…

— Он ничего не помнит, — тихо, но твёрдо перебила я. — Ты сам сказал. «Выжженное поле».

Уголок его губ дрогнул. Это не была улыбка, скорее оскал, молчаливое признание поражения в этом споре.

— Тогда, возможно, ему повезло больше, чем нам, — процедил Аррион, и в голосе зазвучала знакомая, хищная усмешка. Он всё ещё держал в пальцах шёлковую завязку, слегка потянув за неё, прежде чем отпустить. — Иди спать. Ты получила своё. А мне… — он отступил на шаг, и его взгляд скользнул по разгромленному столу, — .... Нужно придумать, как объявить двору, что я помиловал своего потенциального убийцу по настоянию телохранительницы в ночной сорочке. Это, несомненно, будет мой самый креативный указ за последнее десятилетие.

Он повернулся к столу спиной, всем видом показывая, что аудиенция окончена. Плечи его были напряжены, будто под тяжестью невидимой короны. И тут же, не оборачиваясь, император бросил через плечо, тихо и отчётливо:

— Кажется, сегодня ты выиграла, кошечка....

Его слова прозвучали как приговор, вынесенный с высоты трона. Весомо. Неотвратимо. Без права на апелляцию. Я развернулась и направилась к двери. Шаги гулко отдавались в тишине, словно я покидала поле боя, где не осталось ни победителей, ни побеждённых, лишь пепел нерешённого конфликта.

Ты выиграла.Мысль жгла изнутри, как раскалённый уголёк, брошенный в сухую солому. Но в ней не было триумфа. Только эта удушающая милость, та самая, что оставляет на языке привкус пепла и унижения. Он позволил. Словно я была настырным щенком, которого впустили в дом, лишь бы перестал скулить у порога. Гнев закипел в груди — чистый, ясный, знакомый до боли. Рука сжала холодную резную ручку. Хорошо. Пусть. Но это последний раз, когда я что-то принимаю из его рук как подачку.

Гнев вскипал в груди. Чистый, ясный, давно знакомый. Рука сжала холодную резную ручку двери; я уже толкала створку, мечтая лишь об одном, оказаться по ту сторону, где его власть теряла силу, где мой порог становился границей его влияния.

И вдруг за спиной стремительный, почти бесшумный порыв, нарушающий законы физики. Не шаг — вихрь. Воздух дрогнул, сдвинулся, будто пространство разорвалось на мгновение.

Прежде чем я успела осознать, что происходит, его рука с грохотом ударила по дубовому полотну над моей головой, намертво блокируя выход. В тот же миг другая рука, твёрдая, безжалостная, обхватила меня за талию, и рванула назад, прижимая спиной к его груди. Вся его сила, весь вес обрушились на меня, лишая опоры, стирая границы между нами.

Его дыхание, тёплое и учащённое, обожгло кожу у виска, пробираясь под волосы.

— Но я не из тех, кто раздаёт победы просто так..., — прошептал Аррион, и в голосе не осталось ни усталости, ни привычной язвительной усмешки. Лишь чистая, сконцентрированная, почти звериная жажда компенсации.

— Ты что‑то взяла. Теперь я требую своё. Не завтра. Сейчас.

Последнее слово ещё висело в воздухе, тяжёлое и влажное от его дыхания у моего виска. Я почувствовала, как всё его тело, прижимающее меня к двери, напряглось. Воздух между нами стал густым, наэлектризованным, будто перед ударом молнии.

И в этой густой, звенящей тишине я увидела его глаза в полумраке. В них не было сомнения. Не было и той усталой иронии, что была там минуту назад. Была только абсолютная, почти пугающая ясность. Ярость отступила, оставив после себя чистую, неразбавленную решимость. Ты что‑то взяла. Теперь я возьму своё.Это был не просто каприз. Это был закон джунглей, который он для себя установил. И я, сама того не ведая, согласилась в него играть.

И когда его губы были уже в сантиметре от моих, когда я почувствовала на своей коже тепло его дыхания, в голове пронеслась одна‑единственная, отчаянно дерзкая мысль: Хорошо. Возьми. Но посмотрим, кто у кого что заберёт.

Это не был поцелуй. Это была атака. Его губы обрушились на мои с таким же неистовым напором, с каким он только что обрушил на меня свой гнев. Жестко. Требовательно. Без права на отказ. Во рту я почувствовала горьковатый привкус чая и холодный, острый вкус его неукротимой силы, смешанный с металлическим привкусом власти.

И я дала отпор.

Не отстранилась. Не замерла. Мои губы ответили тем же, встречным давлением, таким же яростным и безжалостным. Это была схватка, немой крик, в котором сплелись всё наше бессилие, вся злость этой ночи, всё то напряжение, что копилось между нами с самой первой встречи.

Но я не позволила ему просто взять. Я контратаковала.

Когда он, казалось, пытался задавить мою волю грубой силой, я укусила его за нижнюю губу. Нежно, но ощутимо, так, чтобы он почувствовал, не боль, а предупреждение. Я не твоя жертва.И в тот же миг мои руки, которые до этого беспомощно висели по бокам, взметнулись вверх.

Одна вцепилась в его волосы у затылка, сжимая пряди в кулаке, властно притягивая его голову ещё ближе, стирая последние миллиметры расстояния. Другая ладонь уперлась ему в грудь, но не чтобы оттолкнуть, чтобы ощутить бешеный стук его сердца под тонкой рубашкой, чтобы зафиксировать этот момент: он напал, но контроль уже ускользал из его пальцев.

Поцелуй изменился. Из атаки он превратился в яростный, равный поединок. Его руки скользнули с моей талии ниже, обхватив бёдра, подняв меня почти что от пола, прижав к двери так, что холодное дерево стало моей спиной, а его тело, единственным источником тепла в его мире. Мои ноги обвили его талию инстинктивно, вцепляясь в него, чтобы не упасть, чтобы быть с ним наравне.

Мы дышали друг в друга, наши языки встречались не в ласке, а в вызове, в попытке исследовать, завоевать, доказать своё превосходство в этой безумной, немой битве. В нём не было нежности. Была лишь жгучая, всепоглощающая потребность...., стереть границы, растворить в этом огне всё, кроме нас двоих, свести на нет все доводы, все законы, весь этот проклятый день.

И когда я почувствовала, как его хватка на моих бёдрах ослабевает на долю секунды, не от слабости, а от того же шока, что охватил и меня, я использовала этот момент. Рванула его за волосы сильнее, заставив голову откинуться назад, и сама наклонилась к его губам, теперь уже диктуя ритм, глубину, владея инициативой. Мой поцелуй теперь говорил: Ты начал. Но закончу я.

Мы разомкнулись одновременно, задыхаясь, лбы прижаты друг к другу. Его дыхание, горячее и прерывистое, смешивалось с моим. В его расширенных зрачках, в сантиметре от моих, плясали отражения огня из камина и что-то ещё: изумление, ярость и неподдельная, животная страсть.