— Какой перстень?

— С тёмным камнем… и царапиной. Как молния. Или… как змея проползла. — он замолчал, его брови поползли вместе, от боли. — Нет… камень другой был… красноватый. Или чёрный… Я не помню! Он менялся! Всё плывёт, всё обман!

Он забился в истерике, рыдал, стуча кулаками по вискам, словно пытался выбить оттуда невыносимый шум.

Я действовала быстро, но без резкости. Нельзя было отвечать паникой на панику. Обхватила его за плечи, не давая ударить себя снова. Он рванул, пытаясь вырваться, но я его удержала, создавая неподвижную точку опоры в его хаотичном мире.

— Тише, тише, всё кончено, — мой голос прозвучал низко и ровно, — Дыши. Со мной. Видишь? Всё хорошо.

Я повторяла это монотонно, ритмично, опустившись рядом на колени и слегка покачиваясь, задавая медленный, укачивающий ритм его судорожным вздохам.

— Никто не тронет. Слышишь? Никто. Я здесь. Всё позади.

Постепенно дикие рыдания стали мельче, перешли в прерывистые, захлёбывающиеся всхлипы. Только тогда я ослабила хватку, обняв его за вздрагивающие плечи.

— Вот и хорошо. Молодец. Всё, отпускай.

Он обмяк, как подкошенный, и рухнул мне на плечо, весь вес его отчаяния пришёлся на больную, разгорячённую мышцу. Синяк под тонкой тканью плаща вспыхнул ослепительной, ядовитой болью. Я даже дыхание задержала на секунду, но не отстранилась. Не дрогнула. Просто приняла этот вес.

— Ничего, — прошептала я, уже скорее себе, чувствуя, как волна тошноты от боли накатывает и отступает. — Всё уже позади. Держись. Я здесь.

Я держала его, пока рыдания не сменились глухими, пустыми всхлипами, а потом и вовсе утихли, растворившись в тяжёлой, беззвучной дрожи. Он обмяк, уткнувшись лбом мне в плечо, безвольный и опустошённый. Синяк горел огнём, но я не шевелилась, чувствуя, как холод каменного пола медленно впитывается в колени.

— Пойдем, он ничего не даст, — наконец произнёс Аррион. Его голос прозвучал как отголосок моего собственного вывода. — Зарек выжег всё полезное. Оставил только страх, лозунги и красивые картинки, которые нельзя проверить. Зелёные шторы. Улыбающийся портрет. Перстень, который меняется. Это не улики. Это мираж.

Лишь когда дыхание мальчика под моей щекой наконец выровнялось, став глубоким и размеренным, я осторожно высвободилась, бережно поддерживая его голову. Ладонь скользнула по спутанным волосам, нежно смахнув влажную прядь со лба.

Затем расстегнула свой плащ, тот самый, что пахнул дымом и Аррионом, и бережно накинула на его сгорбленные, вздрагивающие плечи. Он даже не шелохнулся, погрузившись в тяжёлое, беспамятство-подобное забытье.

Тепло тут же ушло от меня, и по спине пробежал ледяной озноб.

— Но кое-что мы получили, — тихо сказала я, глядя на неподвижную фигуру, — Мы получили «Посвящённых». И жест. И знаем, как он работает, обещаниями рая для «чистых» и стиранием памяти красивыми бреднями.

— Мы получили призрак, — поправил Аррион,— Который умнее, чем мы думали. Он не оставляет следов. Только шепот в головах у мальчишек. И знак, который могут повторять десятки людей, даже не понимая зачем.

Он оттолкнулся от стены, и его сапоги глухо стукнули по плитам, нарушая зыбкую тишину, установившуюся после истерики.

— Идём, ты вся продрогла, — произнёс Аррион, приблизившись сзади; тёплая ладонь легла на мою лопатку, мягко подталкивая к двери.

Я не стала сопротивляться. Дверь камеры захлопнулась за нами с глухим, необратимым стуком. Мы шагнули в коридор, длинный, промозглый туннель, где редкие факелы бросали дрожащие отблески на сырой камень.

Первые минуты прошли в молчании. Только эхо наших шагов. Его, размеренных и неумолимых, моих, сбивчивых и неровных, гуляло под сводами. Каждый был погружён в свои мысли. В его прямой спине, в отстраненности читалась холодная, методичная ярость. А во мне, липкий осадок чужого страха, беспомощность и колючее подозрение, которое постепенно обрастало плотью, превращаясь в уверенность.

— Теперь понимаешь? — неожиданно произнёс Аррион. —Мы воюем не с людьми. Мы воюем с идеей. А её нельзя убить кулаком...

Я ускорила шаг, поравнявшись с ним.

— Зато можно придушить того, кто её нашептывает, — бросила я резко, и слова, обжигающие, вырвались наружу, согревая изнутри. — Или выбить зубы...

Он наконец повернул ко мне голову. В его глазах, отражающих прыгающие огоньки факелов, мелькнула молниеносная, почти нечитаемая вспышка.

— Начинаешь думать как я. Это пугает. Или обнадёживает. Ещё не решил.

Резким движением он распахнул тяжёлую дверь, не в мои покои, а в свой кабинет.

В помещении стоял густой, тёплый воздух, насыщенный привычными ароматами: тонким воском, ветхой бумагой и дымным шлейфом из камина.

Аррион неспешно подошёл к столу, взял с подноса фарфоровый чайник и наполнил две чашки тёмной, дымящейся жидкостью. Пар стелился над гладкой поверхностью, закручиваясь в колечки. Он поставил чайник, и тишину нарушил его голос:

— Замёрзла? — он подтолкнул одну чашку к краю стола, но сам не присел, оставаясь стоять. Его пальцы обхватили другую чашку, поднесли её к губам. Он пил, глядя на меня поверх фарфора.

Я не сдвинулась с порога. Застыла посреди комнаты, всё ещё ощущая на плечах призрачный груз чужого отчаяния. Сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

— И что теперь? Он будет сидеть там вечно?

— Пока не решится его судьба, — ответил Аррион бесстрастно, отставляя чашку. Звон фарфора о дерево прозвучал чётко, как удар гонга. — Он — орудие покушения на императора. По закону — смерть. Даже если он кукла.

— Нельзя! — я сделала шаг вперёд, и голос сорвался, стал громче, чем хотелось. — Аррион, нельзя. Он жертва. Его нужно не казнить, а лечить. Или просто отпустить под присмотр!

Он не отвёл взгляда. Не пошевелился. Только губы его слегка сжались, будто он пробовал на вкус мои слова и находил их горькими.

— И показать всему двору, что покушение на мою жизнь сходит с рук? Что можно отделаться, сославшись на «голос в голове»? Это не просто мальчик, Юлия. Это символ. А символы либо ломают, либо прячут.

— Значит, спрячь! — я подошла ближе, к самому краю стола, за которым он стоял, как за баррикадой. — Отправь его в глухую деревню, под вымышленным именем! Дай шанс!

Тишина в кабинете сгустилась до почти осязаемой плотности. Лишь потрескивание углей в камине и наше дыхание нарушали её.

Аррион медленно опустил взгляд на свою чашку, затем вновь поднял его на меня. Его глаза скользнули по моему лицу: по плотно сжатым губам, по глазам, в которых всё ещё пылал тот самый неукротимый огонь, что и в столовой, по дрожащим рукам Сведённым перед собой.

И в его взгляде что‑то дрогнуло. Он отвёл глаза, сделал ещё один глоток чая, словно пытаясь смыть с языка привкус этого разговора.

— Я уже говорил, что ты сводишь меня с ума? — произнёс он тише, и в голосе не осталось привычной язвительности, лишь глубокая, почти осязаемая усталость. Такая же, как моя. — Ты врываешься в мой кабинет среди ночи, почти не одетая, тащишь меня в тюрьму, требуешь невозможного… И после всего этого я не хочу тебя придушить. Хочу…

Он резко оборвал фразу, словно отсекая собственные мысли на корню. Медленно обошёл стол, каждый шаг гулко отдавался в напряжённой тишине. Приблизился настолько, что я почувствовала тепло его тела, уловила запах: дым, кожа, едва заметная нотка пота после долгого дня.