Я выдернула зайчика из кармана и, не думая, не целясь, швырнула его в Зарека со всей дури, какая ещё оставалась в руке. Бросок был короткий, резкий, всем телом.

— ДА КОГО УЖЕ ТЫ УГОМОНИШЬСЯ, ШЕПТУН?! НА ПОЛУЧАЙ! — рявкнула я ему вслед.

Зайчик пролетел два метра и врезался ему прямо в центр лба, в самую точку, где обычно рисуют третий глаз всякие эзотерики. Раздался глухой, тупой, совершенно негероический звук — «ТУК!».

Проклятие на его губах оборвалось на полуслове. Черноватый туман рассеялся с тихим шипением. Зарек неловко дёрнул головой, глаза закатились. Просто и безвозвратно. Он рухнул на бок, как подкошенный. Зайчик отскочил, и прозвучал ещё один, мелкий щелчок — у него откололось второе ухо. Черт. Теперь он совсем лысый с обеих сторон.

Наступила глухая тишина, нарушаемая только хриплым, прерывистым дыханием Зарека. Он лежал без сознания, тело обмякшее, но его пальцы всё ещё слегка подрагивали — нервный тик после шока, словно даже в отключке его мозг пытался дошить последнее заклинание.

Рядом раздался лёгкий, знакомый шелест — звук, похожий на замерзающую росу. От сапога Арриона по инею побежали быстрые, точные прожилки. Они обвили запястья и лодыжки Зарека, намертво приковав их к каменному полу хрустальными манжетами. Холодно, эффективно, на всякий случай. Аррион даже не посмотрел в ту сторону, его взгляд всё ещё был прикован ко мне. Только после этого его плечи расслабились на миллиметр.

Я видела его периферией зрения. Он выдохнул — долгим, сдавленным звуком, в котором была вся накопившаяся ярость, весь страх и теперь — дикое, бесстыдное облегчение. На его лице расползалась та самая, широкая, почти кощунственная улыбка, стирающая императора и оставляющая только человека, который увидел нечто гениальное. В его синих глазах, уставших и ясных, читалось лишь одно:

«Странно. Я почему-то ожидал, что ты ещё и горшок с кактусом ему на голову водрузишь. Заяц... это даже изящнее. Браво, кошечка. Браво.»

А у меня в голове пронеслось одно:

« Наконец - то конец. Прямо в яблоко! А ведь не целилась. Талант, что уж там.».

Зарек лежал неподвижно. Дышал поверхностно и свистяще. На лбу красовалась нарядная, алая шишка — трофей дурацкой войны. Я выпрямилась во весь рост, тяжело дыша, и протёрла тыльной стороной перчатки пот со лба.

— Ну все, — сказала я хрипло, но чётко, глядя на безвольное тело, — Спектакль окончен. Артист уснул. И, кажется, ему теперь будет сниться в кошмарах один хреново безухий заяц. Навсегда.

Вот и всё. Генерала-психа обезвредили. Ледяной вулкан — потушили. А вот дворец... Я впервые огляделась по-настоящему.

Покои Арриона, некогда воплощение сдержанной, ледяной мощи, лежали в руинах. Стены, покрытые диким, хаотичным инеем, напоминали шкуру безумного зверя. На полу зияли трещины, заполненные битым хрусталём от люстр. С гобеленов свисали лохмотья, подмороженные в причудливых позах. Воздух пахло гарью, холодом и... тишиной. Звенящей, абсолютной. Нашей тишина.

Она длилась ровно три секунды. Потом за массивными, покорёженными дверями поднялся шум. Приглушённый пока, но неумолимый — тяжёлые шаги, лязг оружия, сдавленные возгласы. Гвардия. Наконец-то сообразили, что пора. Скорая помощь, опоздавшая ровно на одну драку.

Моя работа сделана. Можно и чаю с картошкой потребовать. С чувством выполненного долга и одним зайцем в кармане.

— Ну что, индюк, — выдохнула я, чувствуя, как накатывает дикая усталость, и кивнула в сторону нарастающего гула за дверью. — Картошку с чаем за такое полагается? Или как минимум новую пару перчаток.

Аррион не ответил. Не усмехнулся, не парировал. Он просто шагнул — быстрым, почти порывистым движением, стирая расстояние между нами. И обнял.

Это было неожиданно. Это было нужно. Мне. Ему. Крепко, безжалостно к своим и моим рёбрам, обеими руками, прижимая так, что костяшки перчаток упёрлись ему в спину, а в ушах зазвенело от внезапности. Я почувствовала ледяной холод его кожи сквозь порванный бархат, услышала прерывистый стук его сердца — не ровный, как у властителя, а частый, сбивчивый, как у человека. Его губы коснулись виска, холодные и сухие, а пальцы впились в спину, будто искали подтверждение, что я цела, что это не мираж.

— Зачем? — прошептал он прямо в ухо, и его голос был не сдавленным, а разбитым, как тот лед, что сейчас лежал вокруг. В нём не было приказа. Была голая, ничем не прикрытая боль. — Зачем ты пошла туда? Ты могла остаться. Навсегда. И я… я бы ничего не смог.

Я закрыла глаза, уткнувшись лбом в воротник его камзола. От него пахло дымом, морозом и чем-то неуловимо своим.

— Проститься, — выдохнула я так же тихо, слова застревали в горле. — Не сбежать. Просто… закрыть дверь. Сказать им, что люблю. И что я не предаю. Я просто… выбираю жизнь. Ту, где есть ты. И наш ледяной бардак.

Он отстранился, но не отпустил. Его руки скользнули с моей спины на плечи, а потом на лицо. Пальцы, всё такие же холодные, легли на мои щёки, заставив вздрогнуть. Большие, с тонкими шрамами, они держали мое лицо так бережно, будто оно было из хрусталя. Большими пальцами он провёл под моими глазами, смахнув предательскую влагу, которую я сама не успела стереть. Черт, я ведь не плакса.

— Я найду способ, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучала мягкость, которую я слышала лишь в гроте, — Не чтобы вернуться. Чтобы ты могла навещать. Когда захочешь. Клянусь тебе.

Я кивнула, чувствуя, как ком в горле сжимается ещё туже. Отвернулась, чтобы скрыть новую предательскую дрожь в губах, и взгляд упал на пол. Рядом с ногой Зарека тускло поблёскивал в инее одинокий фарфоровый зайчик. Я наклонилась, подняла его. Гладкий, холодный, с острым сколом на месте второго уха.

Повернулась к Арриону и протянула ему.

— Держи. Это… для твоего единорога. Чтоб ему в ларце не было скучно одному. Теперь у него будет друг. Безухий. Как того рог. Будут вдвоём на старые обиды дуться.

Аррион посмотрел на фарфоровый черепок. Потом на меня. И в его глазах отразилось всё: ледяные руины, разбитые витражи, и я — посередине этого хаоса. Он рассмеялся — не тихим смешком, а настоящим, грудным, немного истеричным смехом, от которого задрожали его плечи и брызнули те самые, не скрываемые больше слёзы из уголков глаз. Он смеялся над всем абсурдом мира, над своим страхом, над этой дурацкой, чудесной войной, которую выиграли не магией, а боксёрским ударом и керамическим кроликом.

— Кошечка, — выдохнул он, стирая пальцем мокрый уголок глаза, но смех не утихал, становился тише, теплее. — Ты — самое безумное и прекрасное, что когда-либо падало на мою голову. И в коробке. И из коробки.

Он притянул меня снова, одной рукой всё ещё сжимая зайца у груди, а другой обвивая мою талию. Пальцы его свободной руки на миг коснулись порванного бархата на моем плече, поправив лоскут с почти машинальной, сосредоточенной нежностью, будто в этом жесте был якорь, возвращающий его из бурь в тихую гавань простых забот.