— Зато своя, — парировала я тут же, голосом всё ещё хриплым от адреналина и бега, но уже с привычной, родной ехидцей, прорезавшейся сквозь всю эту суматоху чувств. — И, кажется, не до конца обузданная. Так что считай, что проблемы только приумножились.

Я подмигнула ему. Быстро. Дерзко. По-нашему. Так, как будто между нами не было ни двадцати шагов, покрытых льдом, ни только что пережитого кошмара, ни притихшего врага. Так, как будто мы просто встретились у фонтана на очередную тренировку.

Это длилось три секунды. Может, пять. Или целая вечность, отмеренная ударами одного-единственного, синхронизировавшегося сердца.

За эти секунды Зарек пришёл в себя. Беззвучно, с глухим, подавленным стоном, больше похожим на хрип, он поднялся на ноги, отряхнул колени с видом человека, отряхивающего надоедливую, но неопасную грязь.

Его движения, обычно изящные и плавные, теперь были резкими, скомканными болью, но в них не было и тени паники. Он вытер тыльной стороной ладони кровь с губ, не сводя с нас холодного, переоценивающего взгляда. И его пальцы — длинные, изящные — начали медленно сходиться перед грудой в сложный, гипнотический жест, будто плетя невидимую, но от этого не менее смертоносную паутину.

— Трогательно, — просипел он, и в его голосе, сквозь хрипоту, пробивалась знакомая, шелковистая ядовитость. — Просто до слёз трогательно. Аррион, я всегда знал, что ты сентиментален. Но чтобы до такой степени… Это уже не слабость. Это — диагноз.

Его пальцы замкнулись в фигуру, напоминающую одновременно и раскрывшийся цветок, и паутину, и строгий геометрический символ. Воздух вокруг него замерцал, задрожал, как над раскалённым на солнце камнем, и пополз густыми, тягучими волнами.

Взгляд Ариона, всё ещё прикованный ко мне, заострился. Как клинок, который только что дрожал в руке, а теперь нашёл точку опоры. Всё, что было в нём — ярость, страх, облегчение, спрессовалось, переплавилось и выковалось во что-то новое. В решимость. Холодную. Стальную. Беспощадную.

— Кошечка, — сказал Аррион, и его голос вернул себе ту самую, знакомую до мурашек, ледяную бархатистость, в которой теперь читалась не просто власть, а нечто куда более страшное — полная, безраздельная ясность намерений. — Кажется, наш незваный гость окончательно забыл, в чьём доме он позволяет себе так бесцеремонно шуметь.

Он повернул ко мне ладонь. Открытую. Не императорский жест повелителя, раздающего приказы. А тот самый, с которого когда-то начинался наш самый первый, неловкий и яростный спарринг у фонтана. Приглашение. Вызов. Готовность быть стеной за спиной. Готовность стать тем самым «тылом», о котором в бою можно не думать, потому что он нерушим.

— Ага, — тихо, будто про себя, кивнула я ему в ответ, чувствуя, как на губы наползает та самая, бесшабашная улыбка. — Ох, и пожалеет он, что пришёл сюда в таких красивых. Могут ведь порваться, и будет потом сидеть и плакать над кривыми строчками модного портного.

Зарек медленно поднялся. Вытер тыльную стороной ладони разбитую губу, посмотрел на алое пятно, и его лицо, искажённое гримасой боли, медленно застыло в новой маске — ледяной, безжизненной ярости. В его глазах не осталось ни надменности, ни любопытства. Только плоская, абсолютная ненависть, обращённая на нас.

Он больше ничего не говорил. Не нужно. Или слова кончились, или он наконец понял, что мы его треп не слушаем. Как реклама по телевизору — ярко, громко, и всем давно плевать.

И началось.

Тени у стен ожили. Не зашевелились — именно ожили. Отползли от гобеленов, отлипли от потолка, оторвались от пола. И не поползли — поплыли. А из этого тёмного месива начали вылезать фигуры. Его фигуры. Клоны. Дешёвые, как пиратские диски с плохой цветопередачей, но от этого не менее противные.

— Ну вот, — прошипела я. — Пошли мультики. Наш маг - неудачник, видимо,

детстве не доиграл в кукольный театр, вот теперь развлекается. Только сценарий кривой, и куклы бездарные.

Вместо одного Зарека их стало пять. Десять. Пятнадцать. Толпа одинаковых лиц с окровавленными ртами, шепчущих хором, но не в унисон — в жуткой, разноголосой какофонии. Их шёпот не звучал в ушах. Он висел в воздухе, как запах гнили, пытаясь въесться под кожу, найти старые шрамы на душе и разодрать их.

«...сломаю...»

— Сломаешь? Это я, между прочим, профессиональная ломатель. У меня три золотых за сломанные челюсти. Твою — возьму в коллекцию, бонусом.

«...посмотри, как она дрожит...»

— Дрожу, это верно. От нетерпения. Как перед выходом на ринг, когда уже видишь, как этот усатый чмошник в трусах с сердечками будет плакать в углу. Держись, Каспер, ща я тебе такую дрожь устрою!

«...Аррион, она же уже боится, почувствуй...»

— Боюсь? Единственное, чего я боюсь — это пропустить обед. И то, что этот идиот, — я кивнула в сторону Арриона, — Опять начнёт в сосульку превращаться. А тебя, кукла ты резиновая, я не боюсь. Меня от тебя тошнит.

«...твой разум будет моим садом, а я вытопчу в нём всё...»

— Ой, да иди ты со своим садом! Ты мне не садовник, ты мне — груша для битья. Мне и так тебя жалко, а ты ещё и стихи плохие читаешь. Замолчи уже.

Иллюзии не атаковали. Они душили. Окружали. Давили. Пытались влезть в голову, выискивая трещины. Это была не магия боя. Это была магия травли. Чистой воды психоз, одетый в бархат и тени.

По спине пробежал холодный пот. Не от страха. От омерзения. И от бешенства. Такую игру, грязную, подлую, можно было выиграть только ещё большей дерзостью. Нужно было не бить тени. Нужно было найти режиссёра этого дерьмового спектакля и выключить ему свет. Навсегда.

Я поймала взгляд Арриона. Он стоял, собранный, как пружина. В его синих глазах теперь горел холодный, сфокусированный огонь. Он кивнул мне. Едва заметно. И в этом кивке было всё: Ты ведешь. Я — твоя стена. Ты — кулак. Я — щит.Это было ощутимо, как если бы он положил руку мне на плечо. Тяжёлую, твёрдую и невероятно надёжную.

И я поняла по-настоящему, всем нутром, каждой натянутой как струна мышцей. Пора. Пора заканчивать этот пафосный, затянувшийся спектакль. Одним, общим, невероятно стильным и до неприличия унизительным финальным аккордом. У нас для этого есть всё: его лёд, мои кулаки, его ярость, моё безумие, его расчёт и моя полная, тотальная, прекрасная непредсказуемость.

— Слева! Трое шепчут в такт! — крикнула я, даже не думая, доверяясь инстинкту, который уловил фальшь в идеальной синхронности. На ринге так чувствуешь подготовку к подлому удару.