В его глазах, пристально смотрящих куда-то сквозь меня, в прошлое, мелькнуло не сочувствие, а жёсткое, мгновенное узнавание. Узнавание того самого вкуса детского бессилия и публичного позора. Его челюсть резко сжалась, напряглись жвалы, и на миг по комнате пробежал ледяной ветерок, заставивший пламя в лампах дрогнуть. И тогда его рука, та самая, что до этого лежала на колене, сжатая в кулак, медленно разжалась. Поднялась. И тёплая, тяжелая ладонь легла мне на бедро, чуть выше колена, не как обладание, а как якорь, брошенный в бурю общего воспоминания.

— И что… — его голос был низким, хриплым от сдержанного чувства, — Что было дальше? После того как… он раздавил?

— Пришла домой. Вся в ссадинах и в слезах, от которых вся эта дурацкая раскраска поплыла ещё страшнее. Отец увидел. Не стал ругать. Молча усадил на табурет в прихожей, взял грубую тряпку, смоченную в чем-то едком, что пахло его мастерской, и оттёр мне лицо. Больно было. Кожа горела. Потом он посмотрел на меня, и сказал: «Хочешь, чтобы тебя боялись не из-за раскраски, а из-за того, что ты можешь? Пойдём, покажу, как это делается».

Я отложила кисть и взяла его за подбородок, мягко повернув его лицо к себе. Мы оказались нос к носу. В его синих глазах не было уже ни ледяного блеска, ни ярости. Была глубокая, сосредоточенная тишина, в которой что-то старое и каменное наконец рассыпалось в пыль.

— На следующий день он привёл меня в зал. Вонючий, тёмный, пропахший потом и старой кожей. И сказал: «Вот твой настоящий грим. Кровь из носа. Соль пота на губах. И знание, куда бить. Всё остальное для тех, кто смотрит по сторонам, — я провела большим пальцем по его теперь уже бледной щеке, смазывая границу «синяка». — Мы сейчас красим тебя, Аррион, для одного зрителя. Чтобы он увидел этого побитого клоуна и рассмеялся. Чтобы решил, что ты размазанная помада. А всё, что важно, твой лёд, твоя хватка, твой расчёт..., останется здесь, — я приложила ладонь к его груди, прямо над сердцем, чувствуя под тканью рубахи ровный, сильный стук. — Спрятано. Пока он будет ржать, ты приготовишь удар. Который выбьет из него все зубы и заодно высокопарные речи.

Аррион долго не отвечал. Он просто смотрел на меня. И в его взгляде что-то переломилось, растаяло и стекло вниз, сняв каменную маску с его черт. Он медленно, очень медленно выдохнул. В этом выдохе ушло всё — вся ярость, всё сопротивление, вся горечь от необходимости этой лжи. Его плечи опустились не от слабости, а от снятия тяжести, будто с них сняли невидимый плащ, сотканный из ожиданий целой империи.

Спина потеряла стальную прямоту, став просто прямой. Он смотрел на своё разукрашенное отражение, и в его глазах не было отвращения. Был холодный, ясный расчёт, и под ним слой странной, почти неуловимой благодарности.

Он кивнул. Один раз. Коротко и ясно. Принятие. Не плана. Принятие моих слов. И чего-то большего, что стояло за ними.

— Спасибо, — тихо сказал он, и это прозвучало не как формальность, а как признание, вырвавшееся из самого сердца.

— За что? — спросила я, чувствуя, как что-то ёкает под рёбрами.

Уголки его губ дрогнули в той самой, чуть усталой, но настоящей улыбке, которая делала его лицо вдруг молодым и беззащитным.

— За то, что залезла тогда в ту дурацкую коробку.

Из меня вырвался короткий, хриплый смешок.

— Ну ты даёшь, индюк. Вечно у тебя комплименты как пинки под зад. Спасибо, что принесла себя на блюде с бантиком, очень удобно.

— Именно так, — улыбка стала шире, открытой и по-настоящему тёплой, растопив последние остатки искусственной бледности на его лице. — Самый ценный и неудобный подарок в моей жизни.

Его рука, лежавшая на колене, разжалась, скользнула вниз и крепко, почти по-хозяйски, обхватила мою ногу чуть выше щиколотки. Пальцы, длинные и уверенные, обвили мою лодыжку. От этого простого захвата по коже пробежала волна тепла, смешанная с дрожью.

— Аррион.

— М? — он приподнял бровь, и в уголке его искусственно осунувшегося рта заплясала тень усмешки.

— Ты мешаешь художнику.

— Я? Ни в коем случае. Просто проверяю, не онемели ли у тебя ноги от такого прилежного стояния. Ищу точку опоры. Чисто из человеколюбия. А то упадёшь, и кто же тогда доведёт до совершенства мой предсмертный вид? Останусь я на полпути к загробному миру, с одним синяком и кривой трещиной на виске. Непорядок.

Я ткнула ему в лоб кончиком губки, оставив мокрое пятно. Капля замерла на его идеально нарисованной бледности, как слеза.

— Вот твоя точка опоры. Сиди смирно, Ваше Хрупкое Величество.

Он засмеялся, не хрипло, а низко, грудью, и этот звук был живым и тёплым, как первое пламя в очаге после долгого холода. Смех сообщника. Смех человека, который нашёл в этой грязи своего партнёра. Но руку не убрал. Наоборот, его большой палец начал медленно водить по внутренней стороне моей лодыжки, выписывая невидимые руны, от которых мурашки бежали вверх по икре.

Шероховатость его кожи, привыкшей сжимать рукоять меча и свитки указов, странно контрастировала с нежностью движения. Отвлекающе-нежными, нарушая все границы личного пространства, которые в этой комнате и так были стёрты в пыль.

— Если у меня дрогнет рука, — предупредила я, выводя тончайшую сетку «лопнувших капилляров» у крыльев носа, — У тебя будет не трагический упадок, а клиническая картина аллергии на власть. Тебя устроит такой сюжетный поворот?

— Мне нравится, как у тебя сосредотачивается взгляд, когда тебя дразнят, — лукаво сказал Аррион, и пальцы двинулись чуть выше, к внутренней стороне бедра. Его прикосновение сквозь тонкую ткань штанов было как электрический разряд, жгучим и точным, — Глаза сужаются, губы поджимаются в тонкую ниточку… Ты выглядишь, как хищница, которую отвлекли от добычи. Это возбуждает.

Я отложила всё. Кисть с тихим стуком упала на палитру, разбрызгав капли синего и фиолетового. Взяла его за подбородок обеими руками и наклонилась так близко, что наши дыхания смешались. Он не моргнул. Его синие глаза смотрели на меня без тени раскаяния, только с весёлым, тёплым вызовом. В них отражалось моё лицо.

— Ещё одно движение, — прошептала я, чувствуя, как его дыхание, пахнущее мятным чаем и чем-то неуловимо металлическим, обжигает мои губы, — И я нарисую тебе не трагические морщины, а веснушки. И рыжие брови. И приклею бороду из шерсти того самого гобеленного единорога. Сделаю тебя главным героем комедийного фарса о пастухе, который случайно стал императором и теперь не знает, как объяснить придворным, почему от трона пахнет сеном.