Мне вдруг дико захотелось рассмеяться. Не над ним. Над всей этой абсурдной цепочкой: кривой деревянный конёк, имперский указ «о красоте и благородстве рогатых», тонны шёлка и золота на вышивку их морд по всему замку. Это было трогательно. Неловко. Как мои первые боксёрские бинты, завязанные криво-косо. И от этого так по-человечески понятно, что даже как-то... согревало.

— Был красавчиком? — спросила я, потыкав пальцем в самую корявую звезду на маске. — Или, может, ценителем прекрасного? — я легонько тряхнула деревянной фигуркой, и единорог задребезжал, словно смеясь над всем миром.

Он наконец обернулся, привычно приподняв подбородок в жесте превосходства, но в его глазах не было ностальгии, лишь сухая, отстранённая ирония к самому себе того времени. И этот жест теперь выглядел не как власть, а как попытка отгородиться, за которой явственно проступала досада.

— Был мальчишкой, который пытался быть загадочным, а вышло просто смешно,— он быстрым движением забрал у меня единорога и швырнул его обратно в ларц, где тот звякнул о дно. — И у которого был дурной вкус в сувенирах. Делай, что должна. Без сентиментов.

«Без сентиментов», — мысленно повторила я, глядя, как он, хмуря брови (от смущения, а не от гнева, я уже научилась это различать), отворачивается к табурету, — Отлично. Значит, будем работать с фактами.

Факт первый: у императора в детстве был кривой единорог, которому он явно дал имя и чинил рог. Факт второй: ему до сих пор стыдно за это, и он милый, когда хмурится, пытаясь это скрыть. Факт третий и основной: сейчас этого милого, смущённого владельца кривого единорога надо сделать бледным и разбитым, как ту фигурку, что он только что зашвырнул в угол ларца. Рога ломать, конечно, не буду (пока что), но фигас под глазом — святое дело.

Приступаем.

Взяла первую кисть — плоскую, щетину пошире, для основы. Осмотрела его лицо при свете лампы. С чего начать? С главного. С цвета живой плоти, который нужно убить. С белил. Окунула кисть в густую, холодную пасту. Порядок действий ясен. Сначала — основа. Отсечь всё лишнее. Прикоснулась кистью к его виску.

— Холодная, — констатировал Аррион, не двигаясь.

— А под твоей кожей... будто кипит лёд, — поправилась я, растягивая прохладный крем. — Знаешь, как замёрзшее озеро перед тем, как треснуть? Всё тихо, всё холодно, а внутри — давление. Это твоя магия так нервничает?

— Это не магия, — пробурчал он. Голос был низким, прижатым к земле, почти стыдливым. — Это я. Мои нервы. Последний раз мне что-то рисовали на лице, когда мне было семь. Зелёный дракон на детском празднике. Кончилось истерикой нянек и ванной со льдом.

Я фыркнула, но не отвлеклась. Взяла тонкую кисть для теней. Чтобы нанести её правильно, мне пришлось встать ещё ближе, между его коленями, почти касаясь его грудью. Мой взгляд скользнул по его лицу. Я видела всё: мельчайшие морщинки у глаз, не от возраста, а от привычки щуриться, оценивая; идеальную линию носа, которую в его мире, наверное, считали аристократической; упрямый изгиб губ, сейчас плотно сомкнутых, будто сдерживающих не то вздох, не то проклятие. Его дыхание, ровное и глубокое, обжигало кожу на моём запястье.

Работа требовала концентрации. Абсолютной тишины в голове. Но тишина сейчас была другой, не пустой, а густой, заряженной, как воздух перед грозой, когда каждая молекула трещит от статики. Наполненной тем, что он только что сказал. И тем, что я о нём теперь знала.

«Ну что ж, — подумала я, ощущая под пальцами напряжение его кожи, — Раз уж пошла такая пьянка…»

Кисть двигалась почти сама, а где-то на задворках сознания, в той самой тёмной кладовке памяти, куда я редко заглядывала, зрело воспоминание. Не картинка, а клубок ощущений: запах школьного туалета, едкий вкус страха на языке, липкость размазанной туши на щеках.

— Знаешь, — начала я, и мой голос в этой особой тишине приобрёл странную, доверительную мягкость, — В первый раз в жизни я накрасилась не для праздника. А для драки. Мне было десять.

Под кистью его кожа оставалась неподвижной, но я почувствовала, как его взгляд, до этого рассеянно блуждавший где-то в отражении, резко сфокусировался на моих руках. Не на лице в зеркале. На моих пальцах, держащих кисть. Внимание. Острое, живое, снятое с внутренних переживаний и перенесённое на меня.

— Одноклассник, здоровенный, как молодой бык, сказал гадость про мою сестру, — продолжала я, смешивая на палитре синий и фиолетовый для «синяка». — Я знала, что не смогу его победить. Но думала… если буду выглядеть страшнее…

Его дыхание, до этого ровное и неглубокое, замерло на вдохе. Будто он сам, на миг, перестал дышать, слушая. Потом выдохнул, медленно, с лёгким, едва слышным свистом сквозь сомкнутые зубы. Звук, похожий на шипение раскалённого металла, опущенного в воду.

— Я стащила у сестры тушь и ярко-алую помаду. В школьном туалете разукрасила себя. Полосы на щеках, как у дикаря с картинки. Тушь размазала под глазами. И губы — кроваво-красные. Я думала, выгляжу как воин-амазонка. Как Зена — королева воинов, мой детский кумир. Я даже попыталась изобразить её боевой клич, но вышло хрипло и нелепо, потому что боялась, что услышат из соседней кабинки.

Я наклонилась ещё ближе, чтобы провести тонкую линию «трещинки» у виска. Наш лоб почти соприкоснулся.

— А на деле получилась… как кукла злого клоуна, которую побили. Я выкатилась к нему из туалета. Вся такая… пёстрая и надутая. Он посмотрел, — я почувствовала, как под моей кистью его скула на мгновение смягчилась, — И завизжал от смеха. Высоко, истерично, как гиена.

«Ого! — выдохнул он, вытирая слёзы. — Сестра-то у тебя задохлик, а ты, я смотрю, полная психа! Настоящий, блин, семейный подряд!» Потом он сделал вид, что боится, зажмурился и закричал: «Ой, страшная! Не бей!» — и снова заржал уже вместе со своими приятелями. А потом толкнул. Не сильно, но неожиданно. Я шлёпнулась в лужу. Грязная, холодная вода мгновенно пропитала колени, въелась под ногти.

— Пока я пыталась отплеваться от грязи, один из его дружков швырнул мой портфель на ближайшее дерево. Он застрял между веток, и тетради посыпались вниз, как белые птицы, пачкаясь в той же луже. Вслед за ними выскользнула и упала в грязь косметичка сестры, та самая, бархатная, с вышитой розой. Главный засранец, тот самый, что всё начал, наступил на неё сапогом и раздавил.

Я замолчала, нанося последний штрих на его вторую скулу. Аррион сидел совершенно неподвижно, но это была уже не прежняя скованность. Всё его существо, каждая мышца, казалось, замерли, чтобы не спугнуть ни одного слова. Тишина в комнате стала густой, тяжёлой, налитой смыслом только что сказанного, как бульон, в котором сварили всю боль десятилетней давности.