— Звучит многообещающе, — его губы растянулись в ту самую, опасную и притягательную ухмылку. Он приоткрыл рот, будто собираясь что-то сказать...

И я на миг увидела идеальный ряд белых зубов. Но вместо слов он лишь выдохнул, долгий, смиренный выдох, в котором капитуляция смешалась с вызовом. Его пальцы разжали хватку на моём бедре, скользнули вниз и легли просто на колени, приняв нейтральную, почти образцовую позу.

— Но я верю в твой перфекционизм. И в то, что ты не захочешь портить такую… выразительную работу.

Молчание повисло между нами, густое и сладкое, как мёд. Мы оба знали, что дуэль закончилась вничью. Он отступил, но не сдался. Я одержала верх, но не использовала его. Теперь надо было заканчивать начатое.

Я вздохнула, сдаваясь, но на сей раз не его настойчивости, а этой новой, тихой договорённости между нами, и вернулась к завершающим штрихам. Наклонилась совсем близко, чтобы нанести лёгкую «испарину» на его лоб смесью глицерина. Наши лица были в сантиметрах друг от друга. Я чувствовала его взгляд на своей коже, как прикосновение. Он изучал каждую мою ресницу, каждую веснушку, разбежавшуюся по переносице, следя, как кончик моего языка от напряжения появляется между губ.

И в этой тишине, густой от сосредоточенности и общего дыхания, меня вдруг пронзила мысль, холодная и ясная, как удар колокольчика: слишком тихо. Слишком покорно. Это не мир. Это перемирие. А у любого перемирия, особенно с ним, есть срок годности — примерно до того момента, как противник окажется в зоне досягаемости.

И его нейтралитет, так красиво демонстрируемый сложенными на коленях руками, дал сбой. Громкий, решительный и совершенно беспардонный.

Императорские руки обхватили мои бёдра, крепко и властно, впиваясь пальцами так, что сквозь ткань я почувствовала обещание синяков — его личных, настоящих. И прежде чем я успела издать звук, он притянул меня к себе и прижался губами к моему животу, прямо ниже ребер, через тонкую рубашку. Тёплое, влажное, шокирующе интимное прикосновение. Не поцелуй. Печать. Не императорская на воске. А живая. На плоти. Утверждение жизни прямо поверх того места, где клокотал страх перед смертью, которую мы затеяли.

Сердце у меня в груди пропустило удар, замерло, а потом заколотилось с тройной силой. Из меня вырвался не визг, а сдавленный звук, нечто среднее между смешком и стоном. В горле пересохло, а низ живота сжало горячей, тягучей волной желания, сметающей в пыль все мысли о планах, Зареке и предстоящем спектакле. На миг во вселенной остались только эта точка под ребрами, прожигаемая его губами, и тихий, дикий восторг от того, что даже здесь, на краю пропасти, он нашел способ напомнить: мы живы.

— Ар-ри-он, чёрт тебя дери! — выпалила я, чувствуя, как по щекам разливается жар.

Он оторвался, глядя снизу вверх. На его теперь идеально «угасающем» лице сияла самая настоящая, бесстыдная, мальчишеская ухмылка победителя.

— Просто проверял, не забыла ли ты дышать, художник, — сказал он непорочным тоном, но низкий, бархатный подтекст в его голосе выдавал истинные намерения. — Живот работает. Тёплый. Живой. Всё в порядке. И, кстати, весьма… отзывчивый. Я сделал пометку.

В воздухе запахло озоном, как перед грозой, а моя кожа заныла лёгким, знакомым холодком. Его магия, вырвавшаяся на миг из-под контроля, ответила на мой внутренний трепет, завершив этот опасный, волшебный круг: его прикосновение – моя реакция – его бессознательный, ледяной ответ. Физика и магия, сплетённые воедино.

Я посмотрела на него. На этого могущественного мага, повелителя льда, который только что был сгустком ярости, а теперь сидел с моими красками на лице, ухмыляясь, как сорванец, укравший яблоки. И почувствовала, как смех, чистый, безудержный, снимающий все остатки напряжения, поднимается из самой глубины и вырывается наружу.

— Ты совершенно невозможен, — засмеялась я, опускаясь перед ним на колени, чтобы быть на одном уровне.

Поза, в которой я обычно оказывалась перед противником на ринге после нокаута. Но сейчас это был не триумф — это была точка равновесия. Нашей общей высоты. Мои колени упёрлись в холодный пол, но мне было жарко. Я положила ладони ему на колени, чувствуя под ними упругие мышцы. Аррион слегка откинулся назад, как бы давая пространство, но его колени под моими ладонями непроизвольно разомкнулись чуть шире, бессознательный жест принятия, открытости.

— А ну-ка, дай сюда свою предательскую рожу. Надо подправить, куда-то весь пафос сбежал, осталась только наглая физиономия.

Он охотно подставил лицо. Но теперь его глаза светились не ледяным блеском власти, а живым, тёплым огнём, который растопил последние остатки маски «умирающего титана». На миг он снова стал просто человеком. Тем, кто способен бояться, стыдиться и… смеяться над собой, если рядом есть тот, кто понимает.

Я замерла, глядя на эту внезапную, неприкрытую уязвимость в его глазах. И прежде чем мысль успела догнать действие, я потянулась к нему и коснулась его губ своими. Легко. Коротко. Почти неслышно. Не для страсти. Для молчаливой клятвы. «Я здесь. Я вижу. Мы вместе в этом безумии».

Его губы под моими были неподвижны от неожиданности. Прохладные. С едва уловимым привкусом мятного чая и чего-то горьковатого, как шоколад с высоким процентом какао. Потом они дрогнули, раскрылись, и он ответил. Его рука поднялась, коснулась моей щеки, большой палец провёл по скуле, жест бережный, вопросительный.

Я приоткрыла рот чуть шире, позволив нашему дыханию окончательно смешаться. Кончик его языка коснулся моего, сначала просто касанием, потом скользнул вдоль. Вкус стал сложнее: мята, горький шоколад и теперь — я. Солоноватый привкус моей кожи, следы утреннего чая. Мы двигались неторопливо, без спешки, словно заново открывая друг друга. Не было той яростной борьбы за контроль, что была в гроте. Было тихое, сосредоточенное единение. Когда он слегка прикусил мою нижнюю губу, по спине пробежала знакомая дрожь, но сейчас она была мягче, глубже, отдаваясь не спазмом в животе, а спокойной теплотой где-то в районе грудной клетки.

Когда мы разомкнулись, лоб к лбу, в тишине комнаты звенело только наше прерывистое дыхание. И тогда я не только почувствовала, но и увидела.

От наших губ, соприкасавшихся в почти невесомом поцелуе, на миг повеяло лёгкой, искрящейся дымкой. Не инеем, а чем-то вроде холодного сияния, нашего общего выдоха, в котором его магия льда встретилась с моим горячим, человеческим паром и создала крошечное, мгновенное северное сияние, видимое лишь нам двоим в полумраке комнаты. Оно погасло быстрее, чем успело рассеяться, оставив на сетчатке лишь призрачное свечение.

Его глаза, теперь совсем близко, были тёмными, почти чёрными от расширившихся зрачков. В их глубине, как в тёмной воде, ещё колыхались отблески той самой, только что угасшей, магии. Он медленно моргнул, и в его взгляде, ещё влажном от только что случившейся близости, вспыхнула знакомая хитрая искорка. Уголок его рта дрогнул.