И тут он… закрыл глаза. Не зажмурился. Просто мягко опустил веки, как человек, который пытается стереть с сетчатки навязчивую, кошмарную картинку. На одну долгую, тягучую секунду. В этой секунде промелькнуло всё: нервный тик у левого глаза, едва заметное напряжение в скулах, глубокий вдох, который не донёсся до меня, но чью тяжесть я почувствовала.

Когда он открыл глаза, там не было ни ярости, ни холодной насмешки, ни даже привычного ледяного презрения. Там было нечто куда более страшное и куда более личное.

Чистая, беспросветная, бытовая усталость.

Усталость человека, чей идеально отлаженный мир, где угрозы звучат поэтично, а расправы торжественно, окончательно и бесповоротно треснул по швам, и в щели настойчиво лезет дикий, неудобный, невероятно эффективный хаос по имени Юля.

Его палец, который он, видимо, бессознательно поднёс к переносице, замер в воздухе. Он даже не потер её. Он просто застыл, осознав всю бесполезность жеста.

— Командор... — голос императора прозвучал приглушённо, будто он говорил сквозь стекло. — Я просил взять его целым. Для допроса. Подчеркиваю: целым, в общепринятом, материальномсмысле этого слова.

— Он и есть целый! — парировала я, указывая на Виктора пальцем. — Ну, функционально. Психика, конечно, требует починки, но это не в моей компетенции. А так, все важные части на месте. Штаны… — я махнула рукой, — Штаны, расходный материал. Особенно когда их владелец пытается сбежать с места преступления. По моим понятиям, он ещё легко отделался. У меня был знакомый, который после попытки побега от меня ходил три недели в гипсе. И то, я была в хорошем настроении.

Аррион перевёл взгляд на сержанта. Его лицо снова стало маской, но маской, под которой всё ещё клокотал вулкан.

— Сержант, — голос обрёл стальную чёткость. — Возьмите пленника. Найдите накидку. Или мешок. Что угодно. И чтобы по пути в Башню никтоего не видел. Особенно в таком… разобранномвиде. Понятно?

— Так точно, ваше величество! — гаркнул сержант, и его голос на мгновение сорвался на визгливую ноту. Он тут же прочистил горло. — То есть… понятно, ваше величество.

Гвардейцы, стараясь не смотреть друг на друга, набросили на Виктора один из своих плащей, завернули его, как ковёр, и потащили к люку. Молодой боец, спускаясь по лестнице, наступил себе на плащ и чуть не полетел вниз головой, издав странный, заглушённый всхлип.

И вот мы остались одни.

Аррион снова уставился на меня. Он не двигался. Ветер трепал его тёмные волосы, но сам он казался высеченным из ночного гранита. Его взгляд был тяжёлым и неотрывным, будто взвешивал на незримых весах всю эту ситуацию, меня в ней и ту бездну абсурда, в которую мы только что нырнули.

Потом он медленно, очень медленно, покачал головой. Не в осуждение. Не в отрицание. Скорее, как человек, наблюдающий за необратимым природным явлением..., извержением вулкана или падением метеорита в собственный огород. В этом движении была капитуляция перед очевидностью: мир уже никогда не будет прежним.

И тогда он засмеялся. Коротко, тихо, беззвучно. Лишь плечи слегка дёрнулись, а в уголках глаз собрались те самые, редкие морщинки веселья. Но звук, вырвавшийся из его груди, был низким, хриплым, почти болезненным. Он был похож на треск ломающегося льда, того самого, что совсем недавно спас мне жизнь.

Это был не смех радости. Это был смех крайней степени усталости, дикого восхищения и полного крушения всех внутренних баррикад. Смех человека, который понял, что его главная проблема, не заговор, не враг, а живой, дышащий ураган в рваном бархате, который с одинаковой лёгкостью ловит предателей и превращает высокую драму в фарс.

Он провёл рукой по лицу, снова став серьёзным, но та искра в его глазах не погасла. Теперь она горела ярче — холодным, хищным, признающим огнём.

— Знаешь, кошечка, — сказал он тихо, и его голос теперь звучал хрипло, без намёка на насмешку. — Иногда мне кажется, что Зарек, при всём своём коварстве… просто не понимает, с чем связался. И я начинаю его жалеть.

Он сделал шаг ко мне. Не повелительный, не угрожающий. Просто шаг, сокращающий дистанцию до нуля. От него пахло холодным ветром, льдом и чем-то острым, металлическим... , его магией. И тем же диким адреналином, что пылал и во мне.

— А мне, — он продолжил, и его взгляд приковался к моим губам, — Остаётся только одно. Разобраться с последствиями твоего… творческого подхода к задержанию.

Он протянул руку. Его пальцы, всё ещё в тонкой перчатке, медленно коснулись моей щеки, стирая пятно сажи. Прикосновение было обжигающим на фоне ночного холода. Затем его рука скользнула вниз, обвила моё запястье. Не прикосновение, а твёрдый, уверенный захват, из которого не вырваться и… не хочется.

— Идём, — сказал Аррион, не отпуская хватки. — Пока эти идиоты не упали с лестницы вместе с твоим трофеем.

И потянул. Просто потянул. Я сделала шаг. И только тогда, когда движение сменило боевую стойку на обычную, вертикальную походку, меня накрыло.

Мир не просто перестал двигаться, он обрушился на меня всей своей каменной тяжестью. Адреналин, который гнал меня по крышам и ледяным горкам, испарился, как дым. Каждый мускул кричал отдельным матным голосом о своей претензии: плечи о рывке, когда я зацепилась за выступ; ноги о бешеной тряске на ледяной горке; рёбра о его железной хватке, в которую я, чёрт возьми, чуть ли не обмякла. Даже веки были тяжёлыми. Я хотела одного: чтобы мир наконец перестал двигаться, чтобы можно было присесть, а лучше рухнуть. Нет, не рухнуть. Уснуть.

Но его рука не отпускала. Она была твёрдой, неумолимой точкой опоры. Он вёл меня не к люку, через который мы поднялись, а к краю площадки, к тому самому парапету, с которого я чуть не сорвалась в самом начале этого безумного цирка. Каждый шаг отдавался глухим ударом в висках.

— Мы куда? — пробормотала я, и голос звучал глухо, без привычного вызова. Адреналин отступал, оставляя тело тяжелым и разбитым. — Если на ужин, я, кажется, уже сыта впечатлениями. Если на допрос, то у меня два свидетеля в виде кулаков, и они оба требуют реабилитации.

Аррион не оглянулся, лишь пальцы чуть сильнее сжали моё запястье.

— Вниз. Но на этот раз с комфортом и без твоих фееричных импровизаций.

Он взмахнул свободной рукой. В воздухе, прямо над чёрной пустотой, с лёгким, звенящим шипением, похожим на звук ломающегося хрусталя, начал нарастать лёд. Но не хаотично. Широкая, пологая, винтовая лестница опоясала шпиль, как хрустальная змея. Каждая ступенька возникала с тихим, чистым звоном и тут же становилась матовой, шершавой и безопасной.

Мои глаза, привыкшие за этот бесконечный вечер к резким движениям и мгновенным угрозам, с трудом фокусировались на этом медленном, почти неестественном рождении красоты из ничего. Из его воли. Было что-то гипнотическое в том, как кристаллы сплетались друг с другом, выстраивая идеальную геометрию спасения там, где секунду назад зияла смерть.