Шаг. Длинный, размашистый. Знакомый до боли. Как делала сотни тысяч раз, догоняя убегающего соперника по рингу. Нога пришлась точно на край плаща. Послышался крежет натянутой ткани. Но этого было мало. Плащ тянулся за ним, длинный, упрямый, словно парашют, не желающий сдаваться.

Мой корпус автоматически наклонился вперёд, центр тяжести сместился на опорную ногу. Я не просто наступила, я придавила всей своей массой, чувствуя под тонкой подошвой сапога скользкую ткань и упругое сопротивление тела, пытающегося рвануть вперёд. Где-то внизу послышалось сдавленное, отрывистое ругательство. Короткое, уличное и абсолютно не по-императорски грубое.

Виктор, не ожидавший такого примитивного и эффективного саботажа, рывком полетел вперёд, но его ноги уже не касались земли. Он завис в нелепой позе на секунду, как марионетка со спутанными нитками. А я, используя инерцию его же движения, ловко подсела, схватила его за шиворот дорогого, расшитого серебряными нитями камзола и припечаталаспиной к мокрым от ночной сырости плитам. Удар о камень был глухим и звонким одновременно.

Раздался не просто звонкий звук, а целая какофония разрушения. Противный, сухой крак!лопнувшей подкладки. Громкий, сочный р-р-рраз!— это расходился по шву бок камзола, не выдержав рывка. И наконец, печальный чир-р-рптонкой шерсти дорогих штанин, которые, зацепившись за шероховатый выступ плиты, располосовались от пояса до колена, как консервная банка.

«Ну что ж, вот она ирония судьбы. Хотел, чтобы я была дурочкой в позолоченных доспехах? Поздравляю, теперь ты — придурок с голой жопой. Кавалер ордена Порванных Штанов, — пронеслось в голове со сладким, ядовитым торжеством.

Вокруг нас наступила та самая мертвая тишина, что накрывает поле боя после взрыва, густая, звонкая, наполненная невысказанным «что, блин, тут только что произошло?». Нарушали её только два звука: хриплый, прерывистый свист, который пытался быть дыханием Виктора, и моё собственное, ровное, неглубокое, слегка злое, каким дышишь после финального спринта.

Я стояла над ним, держа в кулаке не просто лоскут, а внушительный, комично болтающийся флаг капитуляции. Бархат, шелк и обрывки серебряного шитья, изрядно испачканные сажей, гравием и чем-то подозрительно зеленым, возможно, столетним птичьим пометом с карниза.

Виктор лежал в позе, достойной античной трагедии о потере достоинства. Его глаза, широко раскрытые, отражали уже не страх перед допросом или гнев, а глубокое недоумение. С его левого бока, словно наглый, бледный свидетель провала, торчала холёная, гладкая ляжка в обрамлении роскошных, но теперь безнадежно расходящихся веером клочьев тончайшей кашемировой шерсти. Штанина от колена вниз висела, как печальный флаг, обнажая икру в дорогом чулке и изящный, совершенно нелепый в данной ситуации, лакированный башмак.

Пальцы сомкнулись на оторванном куске ткани, медленно растянули его, а взгляд, прищурившись, принялся изучать переплетение нитей.

— Хм. Кашемир, — объявила я вслух с видом эксперта-текстильщика. — Дорого. Но на разрыв... эээ, полная дрянь. Пряжа слабая. Для придворного заговора, требующего прыжков по крышам, явная экономия на материалах. Непорядок. Твой портной, тебя надул. Или Зарек на твоем гардеробе сэкономил, чтобы больше на магические безделушки потратить.

Виктор издал звук, средний между всхлипом и икотой, пытаясь стряхнуть с себя последний символ своего краха.

Его руки инстинктивно рванулись прикрыть срам, но дыра была настолько велика и стратегически неудачно расположена, что это превратилось в жалкую, суетливую пантомиму. Он пытался накрыть то колено, то бедро, и в итоге лишь комично подергивался, как марионетка со спутанными нитками.

— И вообще, милый, куда ты собрался? — спросила я голосом, каким обычно говорят с котёнком, залезшим в варенье и теперь пытающимся вылизать лапки с видом невинной жертвы. — Я думала, мы с тобой всё решили цивилизованно. Ты — сдаешься, я — не бью тебя в лицо. А ты взял и побежал. Некрасиво. Подрываешь основы дипломатии.

В ответ не последовало ни яростной тирады, ни хриплых угроз. Виктор лежал, уставившись в небо широкими, остекленевшими глазами. Казалось, его разум, способный выстраивать многоходовые интриги, полностью отказался обрабатывать реальность. Он медленно, как в тяжёлом сне, опустил взгляд на свою собственную, бледную и неприлично обнажённую ногу, торчащую из дорогой ткани. Его пальцы дрогнули и осторожно, с нелепой нежностью, потрогали кожу, словно проверяя, его ли это конечность и цела ли она.

«Ну всё, кранты. Теперь это не командор, а набор растерянных органов в рваной обёртке. Гарантия аннулирована, в ремонт не принимается.Даже жалко как-то. Нет, не жалко,» — безжалостно резюмировал мозг.

Его губы беззвучно зашевелились, а потом выдавили из себя шёпот, полный подлинной, неизмеримой скорби:

— Мои… штаны… Имперский кашемир… Модельер из Лисса… Двести… нет, триста золотых…

Он говорил не о Зареке, не о власти или мести. Он оплакивал порванные штаны. Фарс достиг апогея. Идеальный конец.

Именно этот шёпот, этот лепет о деньгах и моде, и стал той последней каплей. Среди хрипа Виктора и свиста ветра прорезался тот самый, сдавленный, едва уловимый смешок. А за ним ещё один.

Один из них, молодой парень с щетиной и еще детскими веснушками на носу, резко отвернулся, делая вид, что яростно откашливается, но его плечи подрагивали с такой частотой, что напоминали крылья мотылька.

Второй, видавший виды ветеран с шрамом через бровь, сжал губы в белую, дрожащую ниточку. Он устремил взгляд куда-то в небо, за мою голову, явно концентрируясь на сложных астрономических вычислениях, чтобы не потерять лицо. Но его щеки неестественно раздувались, а в глазах стояли слезы от сдерживаемого хохота, которые он яростно моргал, как будто в них попала соринка.

Казалось, они сейчас лопнут от внутреннего давления, как перезревший плод, который уже не может удержать в себе дикий, неудобный восторг от этого цирка.

— Вот, — сказала я, указывая на Виктора жестом аукциониста, представляющего лот. — Готов к отправке. Обращаться осторожно, товар повреждён, целостность упаковки нарушена. И, кажется, владелец только что осознал истинную цену своей измены. В золотых.

Аррион стоял неподвижно. Его лицо оставалось абсолютно бесстрастным, высеченным из льда. Он посмотрел на Виктора. На его бледную, неприлично голую ляжку, торчащую из клочьев кашемира, как стыдливый розовый гриб из гнилого пня. Потом на клочья бархата в моей руке. Я даже слегка помахала ими, встретив его взгляд. Дескать, вот, смотри, трофей. Не отстреленные уши, конечно, но тоже сойдёт.

Его взгляд медленно, с трудом, будто против собственной воли, пополз вверх по моей фигуре. Задержался на разорванном кружеве лифа, на ссадинах на костяшках, на моём лице, которое, я знала, сияло диким, неконтролируемым торжеством варвара, только что выигравшего турнир по киданию говна в вентилятор.