Я оттолкнулась, почувствовав упругую, холодную отдачу, взлетела, впилась уже онемевшими от напряжения пальцами в каменную чешую купола и, сделав рывок всем телом, оказалась сверху. Ровно в тот миг, как Виктор, тяжело дыша, с хрипом втягивая воздух, подтянулся на узкий парапет прямо передо мной. Наши взгляды встретились. В его — панический, белый ужас. В моём — холодная, завершённая ярость.

— Ну что, крыса, — сказала я тихо, почти ласково. — Погоня окончена. Кончились у тебя щели. Теперь будем говорить. О Зареке. О том, что он тебе обещал. И о том, как ты откроешь мне дверь домой.

Я оглядела узкий карниз и чёрную, бездонную пустоту под ним, потом снова посмотрела на него.

— Или… мы прямо сейчас, на спор, проверим, насколько хорошо летают предатели. Без ледяных горок. Без страховки. Чистая аэродинамика.

Виктор замер. Его взгляд, полный животного страха, на миг затуманился, а затем в нём вспыхнула последняя, отчаянная искра застарелой, гнилой злобы. Он понял, что его не убьют сразу. И в этом увидел шанс.

Он медленно, с преувеличенным презрением, оглядел мою фигуру, разорванный бархат, ссадины, растрепанные волосы, а потом его взгляд скользнул вниз, туда, где стоял Аррион. Его губы растянулись в кривую, ядовитую усмешку.

— Что, величество, ваша дикарка из картонной коробки уже доросла до ловли командоров? — прошипел он так, чтобы слышно было и мне, и императору внизу. — Как трогательно. Но Зарек уже припас для неё место в своей коллекции. Скоро твоя дикаркастанет твоим гробовщиком. Или новой игрушкой. Он уже присматривается. Говорит, у неё… интересный ум. Грубый, но цепкий. Как раз то, что нужно, чтобы выцарапать твои имперские глаза.

Слова Виктора, полные зловещего пафоса, повисли в воздухе.

«...Интересный ум... выцарапать твои имперские глаза...»

Мой мозг, ещё кипящий адреналином от погони, отреагировал на них не страхом, а глупой, навязчивой картинкой. Будто Зарек — это не архимаг, а злобный граф Дракула из дешёвого мультика, который точит когти о трон Арриона и шипит: «Я заполучу твою дикарку и её цепкий ум, бу-га-га!»

Это было настолько нелепо, что ярость внутри меня с хлопком лопнула, как мыльный пузырь. И на её месте возникло холодное, исследовательское любопытство.

Наступила драматическая пауза. Виктор ждал реакции — страха, ярости, хотя бы понимания серьёзности момента. Его глаза блестели предвкушением. Я же наклонилась к нему ещё ближе, разглядывая его лицо с видом этнографа, изучающего редкий и нелепый экземпляр.

— Коллекция, — произнесла я задумчиво вслух, словно пробуя слово на вкус. — Это как? У него там полки, что ли, и таблички: «Дикарка, картонная упаковка, склонна к сарказму и правым кроссам»? Или мозги в банках? Просто интересно, в какой отдел меня сдавать — в «диковинки» или в «потенциально опасный хлам».

Его рот, готовый выплюнуть очередную ядовитую тираду, остался полуоткрытым. Ничего, кроме тихого щелчка сжавшихся челюстей, не вышло. Усмешка на лице Виктора застыла. Он явно готовился ко всему, кроме семинара по музееведению.

— А «игрушка»... — я прищурилась. — Он что, будет меня одевать и причёсывать? — я метнула взгляд на свои рваные кружева. — Судя по моему нынешнему виду, у него криворукие кукловоды. Или у игрушки обратная функция — ломать другихигрушек? Потому что я, знаешь ли, в «дочки-матери» не очень... Зато в «разнеси всё к чертям, а потом ищи дверь» — чемпион спального района.

Я выпрямилась, потирая подбородок.

— И главное — «выцарапать глаза», — я с искренним разочарованием покачала головой. — Это вообще из какого-то дешёвого криминального сериала. Банально. Твой босс, я смотрю, не только подлый гад, но и креативом не блещет. Мог бы придумать что-то поэпичнее. «Пробурить ледяную твердыню её же собственным упрямством». Или «использовать её тоску по дому как троянского коня в её же психике». Ну что-то с налётом интеллектуальной извращённости! А то «выцарапать глаза»... — я фыркнула. — У меня в пятом классе одноклассник похабнее на стенке в сортире писал.

И тут мой взгляд упал на мои собственные руки, в кровь содранные о камень.

— Хотя, погоди... — моё лицо внезапно просветлело. — А! Поняла! Это же метафора! Он хочет не физические глаза выцарапать Арриону, а «имперские»! То есть лишить его видения, понимания, контроля! Вот это уже интереснее. Значит, по его плану, я — инструмент, который лишит его власти. Так?

Я обернулась к Арриону, который стоял внизу. Его каменное лицо дало первую трещину. В глазах читалась знакомая смесь ярости, ужаса и полного, абсолютного «что, боже мой, она опять говорит?».

— Слышишь, индюк? — крикнула я ему. — Твои глаза в опасности! Точнее, их метафорическая сущность! Но не волнуйся, я сейчас разберусь! — я повернулась к Виктору, — Передай своему шефу: я не люблю, когда мной пытаются управлять. Даже в таких креативных целях. И если он хочет мой «цепкий ум» в коллекцию — пусть приходит сам. Мы с ним поговорим. Я ему объясню, почему угрозы в стиле «выцарапаю глаза» — признак скудной фантазии. И списком литературы по креативному письму по голове постучу.

Я дружески хлопнула замороженного от непонимания Виктора по плечу. Он вздрогнул всем телом, будто от удара током, а не от прикосновения. Его глаза, еще секунду назад полные ядовитого торжества, теперь смотрели на меня с чистейшим, первобытным недоумением. В них читался полный крах картины мира: он приготовился к гневу, к страху, к торжественным проклятиям, ко всему, что полагается в высокой драме предательства и захвата.

Но вместо этого он получил разбор полетов, как на семинаре неудавшихся драматургов. Его челюсть слегка отвисла, губы беззвучно шевелились, пытаясь подобрать хоть какой-то ответ на этот сюрреалистичный словесный град. Казалось, его разум, отточенный годами интриг и двусмысленностей, дал фатальный сбой, встретив прямолинейный абсурд.

— В общем, отличная была беседа. Теперь, я думаю, твоему императору есть что тебе сказать. А мне — пойти приложить лёд к кулакам. Они у меня, между прочим, тоже «интересные». И очень хотят познакомиться с твоим Зареком. Поближе.

Я уже развернулась, собираясь спрыгнуть к Арриону, когда краем глаза заметила движение. Виктор, воспользовавшись тем, что моя рука убралась с его плеча, а внимание гвардейцев было приковано к императору после моей абсурдной речи, совершил отчаянный рывок. Не в сторону лестницы, туда путь был отрезан, а к дальнему краю площадки, где между зубцами парапета зияла чёрная пустота.

«Он, серьезно? — прошипело у меня внутри, — После всего этого интеллектуального унижения, такая банальность? Прямо по учебнику: злодей, припертый к стене, делает кульбит в пропасть? Ну уж нет, дружок. С меня хватит одного полета с горки сегодня. За тобой не побегу.»

Его движение было резким, но для меня, привыкшей к скоростным выпадам на ринге, оно показалось замедленным, плавным, как в дурном сне. Я даже не думала. Тело среагировало само. Краем глаза я засекла движение внизу, Аррион рванул с места, его рука уже была поднята для какого-то стремительного жеста, лед, наверное. Но у меня не было ни секунды, чтобы ждать магического решения.