— О, VIP-спуск, — процедила я, глядя на хрустальные ступени. — А ледяной дворецкий с полотенцем внизу будет встречать?

— Дворецкий, возможно, занят подготовкой... других услуг, — его голос прозвучал низко и нарочито медленно, будто он пробовал каждое слово на вкус. — Поэтому основные обязанности я, пожалуй, возьму на себя. Лично.

— Какие, если не секрет? — не удержалась я, чувствуя, как натянутые до предела нервы и усталость выдают себя предательской дрожью в коленях. Тело, эта биомашина, после всех погонь и прыжков отчаянно вопило о режиме «отбой». Но мозг, перегретый адреналином и его близостью, продолжал выдавать дурацкие вопросы на автомате. — Проводить экскурсию по ночным крышам? Или зачитывать список статей о порче императорского имущества?

Аррион наклонился чуть ближе, и его дыхание, тёплое и влажное, коснулось моего уха, резко контрастируя с ледяным великолепием вокруг.

— Обязанности первого уровня: убедиться, что ты не разобьёшься насмерть по пути вниз, — прошептал он, и в шёпоте слышалось странное сочетание усталости и сосредоточенности. — Второго: отмыть тебя от сажи, чужой крови и этого мазка птичьего... энтузиазма на щеке. Третьего... — он сделал паузу, давая мне оценить тяжесть его взгляда, скользнувшего по моим губам, будто проверяя, нет ли и там повреждений, — ...Выяснить, что делать с твоей невероятной способностью превращать всё вокруг в театр абсурда. Начиная с моих планов и заканчивая... гардеробом подчинённых.

Мы спустились по первой спирали. И тут мир снова сменил правила. Под ногами внезапно оказалась не идеальная, послушная воля Арриона, а старая, грубая реальность — шершавая, потрескавшаяся черепица следующей крыши. Каждая плитка жила своей жизнью и норовила пошатнуться. Резкость перехода от льда к камню заставила меня вздрогнуть. Моя стопа, ожидавшая твёрдой опоры, чуть не подкосилась.

Его рука тут же легла мне на поясницу. Прикосновение было мгновенным, точным, мягким... Это было не «я тебя держу», а «я не дам тебе упасть». И в этой разнице была целая бездна.

От его пальцев, даже через бархат, стальные пластины и всю мою грязь, шёл жар, противоречащий всей его ледяной сущности. Или это горела я? Предательское тело отозвалось на эту точку опоры волной мурашек, бегущих по спине ниже, куда его рука не касалась.

— Знаешь, а у меня, между прочим, тоже есть обязанность, — выдохнула я, пытаясь отдышаться от этого простого, но разбивающего все защиты прикосновения. — Делать твою жизнь невероятно веселой. Или ты думал, все эти ледяные троны и придворные интриги — это и есть настоящий кайф? Скукотища, птица. А вот погоня по крышам в рваном бархате — это да. Это тебе не протоколы подписывать. Привыкай к формату.

Уголок его рта дрогнул в полумраке. Аррион не ответил сразу, лишь сильнее, увереннее нажал ладонью на мою спину, направляя к следующему пролёту. Потом, когда мы оказались на краю, где ледяная лестница прерывалась небольшим разрывом, он, не спрашивая, обхватил меня за талию, чтобы перекинуть через него. Его губы вновь оказались у самого моего уха.

Но прежде чем я услышала слова, я ощутила. Его зубы, холодные и твёрдые, впились в мочку уха — коротко, безжалостно, с таким расчётом, чтобы острая, яркая боль тут же сменилась волной густого, томного жара, разлившегося от виска к ключице и куда-то вниз, в самое нутро. Я резко вдохнула, и всё тело натянулось, как тетива лука, готовая выпустить стрелу в неизвестном направлении.

— Веселой... — протянул он, и в его голосе, помимо привычной стали, появилась та самая опасная, шёлковая нота, которая обволакивала плотнее тумана. — Согласен. Но имей в виду: я уже начинаю привыкать. И мои методы адаптации... могут оказаться столь же неожиданными. И необратимыми.

Его ладонь, лежащая на моей талии, сдвинулась..., не сразу вниз, а сначала замерла, будто спрашивая разрешения. Потом пальцы провели едва уловимое движение по моему боку, скользнув по дуге ребра, и только тогда, медленно, неотвратимо, сместили свою тяжесть ниже...

Широкая, тёплая рука накрыла изгиб ягодицы, не грубо, но властно, почти бережно.

Я вдохнула резко, всем телом, и этот вдох отозвался где-то глубоко внутри, тягучим, тёплым напряжением в самом низу живота. Это не было грубым шлепком или жадным сжатием. Это было утверждение. Тактильное, неоспоримое. Его пальцы не впились, не мяли. Они легли, приняв форму моего тела под тонким бархатом, как будто эта часть меня всегда была предназначена для его ладони.

Тепло от его кожи прожигало ткань, проникало под кожу, растворяясь в глубине мышц, вызывая едва уловимую, предательскую дрожь. Вся моя усталость, всё напряжение, собравшееся в узлы на спине, внезапно перетекло в одну-единственную, пульсирующую точку под его рукой.

И это осознание было страшнее любой пропасти за спиной. Страшнее, потому что желаннее. Потому что исходило не от угрозы, а от той части меня, которая уже давно, предательски молча, говорила "да".

И в этот момент весь мир сжался, схлопнулся, потух.

Не стало ледяного ветра, впивающегося в кожу. Не стало тусклого света звёзд над головой. Исчезли очертания крыш, запах ночного камня, даже остаточная дрожь в коленях. Остался только он, и граница, которую кажется...

Ааа, к чёрту все границы.

Мысль пронеслась обжигающей волной, сметая последние островки самообладания. Если это война, то пусть будет войной. Если это игра, то я тоже знаю правила.

— Аррион… — выдохнула я, и моя рука взметнулась вверх. Пальцы с силой погрузились в густые тёмные волосы у виска, вынуждая его слегка запрокинуть голову.

В тот же миг, рука императора, прежде поддерживавшая мою спину, плавно скользнула ниже, к основанию позвоночника, найдя идеальную опору. Ладонь, что еще секунду назад жгла меня через бархат, совершила точное, непререкаемое движение. Пальцы врезались мне под бедро, в нежную, интимную складку, и в тот же миг предплечье создало плотный, надёжный замок у меня за спиной.

И он поднял. Его движение было не порывом, а решением. Чётким, как апперкот — коротким, восходящим и не оставляющим шансов на контратаку. Исчезла земля под ногами, осталась только эта железная хватка и его тело, ставшее и полом, и стеной, и целью, и единственной реальностью.

Руки вцепились в его плечи, а ноги, повинуясь рефлексу, сомкнулись в замок вокруг его поясницы. Я оказалась прижатой к нему намертво. Каждая твёрдая пластина его мундира, каждый ремень впивались в измятое платье и в кожу под ним. Я видела его лицо так близко, сжатые губы, сосредоточенный взгляд, тень физического усилия, исказившая высокомерные черты.

— Вот так лучше, — прошептал Аррион хрипло, и его дыхание, согретое напряжением, обожгло мои губы. Его руки, теперь крепко державшие меня под бёдрами, прижали меня ещё сильнее, — Теперь ты никуда не денешься. И не упадёшь.