Ребёнок, получив подтверждение своих взглядов, довольно ухмыльнулся, словно мы стали соучастниками маленького заговора, и снова нырнул под стол, к своему честному хлебу. Мудрый парень. Знает, где настоящая, не притворная еда. Этот мимолётный контакт стал глотком свежего воздуха, напомнив, что не весь этот мир состоит из условностей и притворства.

Улыбка, тёплая, неподдельная, еще не сползла с губ, когда внутренний часовой дёрнул за поводок: «Кончай сюсюкать. Работа есть».

Я оторвалась от спасительного мирка под столом, где партизанил малец, и обернулась обратно к капитану Нерею. Мы всё ещё стояли у края стола с едой. Он что-то рассказывал про морские суеверия, а я кивала, доедая последний кусок сыра, но взгляд уже снова начал автоматически сканировать зал. Старая привычка, никогда не выключаться полностью. Не расслаблять поясницу. Не отпускать челюсть. Держать периферию на взводе.

Именно поэтому я почувствовала его раньше, чем увидела.

На краю поля зрения, у служебной двери. Паж. С подносом, уставленным бокалами. Он стоял неподвижно, как часть интерьера. Но что-то было не так. Его поза была слишком правильной. Без естественной усталости слуги в конце долгого бала. Как заводная фигурка, поставленная на полку. И лицо.

Боги, его лицо. Пустое. Не бесстрастное. Не сосредоточенное. А именно пустое. Кожа восковая, неестественно гладкая, будто её натянули на череп наспех. И глаза... Глаза были открыты, но никого в них не было. Ни мысли, ни любопытства, ни усталости. Только плоское, стеклянное отражение свечей, смотревшее сквозь нас, как сквозь воздух.

Волосы на затылке встали дыбом. По спине пробежал холодок, не страх, а чистая, животная сигнализация. Тот самый сигнал, который заставлял меня качать головой за миг до того, как противник бросал джеб.

Он был точной копией того пажа с аудиенции. Кукла. Заведённая пружина, ждущая команды на разжимание. В желудке всё сжалось в ледяной комок. Опять.Я не стала смотреть на куклу. Я стала искать часовщика.

Взгляд, вышколенный годами поиска слабых мест в стойке соперника, метнулся сквозь толпу, отбрасывая шелест шёлка и блеск мишуры. И нашёл. Его. Виктора. Он стоял в двадцати шагах, у колонны, вроде бы созерцая танцующих. Но я видела его профиль. Видела, как его рука поднялась, будто поправляя несуществующую прядь. И указательный палец, медленно, почти чувственно, провёл от виска… вниз, к уголку рта.

В голове взорвалась вспышка. Тёмная комната. Башня Молчания. Испуганные глаза мальчика Элиана: «Он так делает… когда приказывает… от виска ко рту…»

Коронный жест. Сигнал. Спусковой крючок.

Мысль ударила, как нокаутирующий хук под ложечку, выбивая воздух. Так и знала. Не просто интриган — предатель. Крыса, продавшаяся Зареку. И он только что отдал приказ. КОМУ?

«Нет, — завыла сирена в голове, пока тело уже напрягалось, готовясь к рывку. — Не просто кому. ДЛЯ ЧЕГО?»

В тот же миг я рванула взглядом обратно, туда, где секунду назад стояла «кукла». Но его уже не было. Не было на прежнем месте. Теперь он стоял с подносом в шаге от капитана Нерея.

«Как он… Так, стоп. Не «подкрался».— мысль ударила, острая и точная, пока я уже рванулась вперёд, — Он не двигался как живой. Живой человек дышит. Меняет вес. Моргает. Скользит взглядом. Этот… этот простопоявилсяв новой точке. Как пешка на шахматной доске, которую передвинули пальцем. Без шага. Без звука трения подошвы. Магия или проклятие, но точно не навык. И от этого в тысячу раз страшнее.»

Он замер. Предлагая. И в этой бесчеловечной статичности была своя леденящая музыка. Музыка расчёта, против которого мои рефлексы опоздали на один такт.

Я рванулась вперёд, рука взметнулась, чтобы выбить бокал, рот открылся для крика. Но мир уже замедлился до кошмарной густоты. Я увидела, как пальцы капитана смыкаются на хрустале. Как он, кивнув мне на прощанье, подносит бокал к губам. Как его горло совершает одно, маленькое, фатальное движение.

И в его глазах, секунду назад живых, насмешливых, умных, ударила острая, слепая боль. Не страх. Не понимание. Просто боль, чистая и удивлённая, будто его внезапно ударили тупым предметом.

«ПРОВОРОНИЛА. ЧЕРТ, ПРОВОРОНИЛА!» — закричало внутри, пока тело, опережая сознание, уже ловило его падающий вес.

Мужские пальцы разжались. Бокал полетел вниз, разбиваясь о камень в кровавую рубиновую лужу. Я втянула его к себе, не давая рухнуть навзничь. Он обмяк всем весом, голова упала мне на плечо. Тёплый. Ещё живой. Но в его спине под тонким кафтаном уже пробежала короткая, страшная судорога, как последний щелчок отключенного выключателя.

Стыд ударил в горло, горький и едкий, как дым. Я видела всё. Все пазлы. И всё равно опоздала на долю секунды, которую ему отмеряли. Этот провал горел в груди кислотой, едкой и знакомой: так бывало только тогда, когда пропускала удар, который мог бы увидеть с закрытыми глазами».

И в этот миг мир, настоящий, не притворный — взорвался.

Оглушительный, пронзительный визг разрезал воздух. Потом ещё один. Глухой рёв: «Боже! Он упал!» Звон разбитой посуды, топот, давящийся возглас: «Лекаря! Скорее лекаря!»

Хаос. Идеальный, громкий, ослепляющий.

Я почувствовала, как толпа вокруг нас задрожала, как единый организм, охваченный паникой. Кто-то рванулся прочь, толкая соседей. Кто-то ломился вперёд, чтобы увидеть. Со всех сторон — давка, крики, шуршание дорогих тканей, тяжёлое дыхание. Воздух стал густым от запаха страха, разлитого вина и внезапно вспотевших тел.

«Не подходите! Дайте ему воздух!» — закричал кто-то, но его голос потонул в общем гуле.

Краем глаза я уловила, как немолодой придворный с лицом, напоминающим обиженного бульдога, отпрянул так резко, что его парик съехал набок, открыв гладкую, блестящую, как бильярдный шар, лысину. Он замер: в одной руке бокал, другой судорожно прикрывает макушку, будто его не просто разоблачили, а выставили на всеобщее посмешище. На лице метались ужас и смущение, и второе, кажется, уже готово было взять верх.

Но всё это — парик, лысина, комичная гримаса, проплыло в сознании, как мусор по течению, и тут же было отброшено за ненадобностью. Внутри головы уже горели красные сигнальные огни, перекрывая всё. Я всё ещё чувствовала под пальцами тело капитана, его последнюю судорогу, и этого было достаточно, чтобы вся схема Виктора сложилась в голове в идеальную, отвратительную картину. Не пазл — формулу.

Отвлекающий манёвр есть. Значит, главный удар — тихий. Точечный. Сейчас. Пока все смотрят сюда.

Ледяная волна этого осознания прокатилась по всему телу, сменив стыд на кристальную, бритвенную ярость. Она выжгла всё. Оставила только стальную решимость и тишину, странную, звенящую тишину внутри, будто в ушах внезапно выключили звук.

«Нет, ублюдки. Не сегодня. И не при мне».

Я отпустила тело капитана, позволив ему мягко сползти на пол. Взгляд, острый как скальпель, даже не стал метаться. Он прочертил в воздухе единственно возможную траекторию: от эпицентра хаоса…, через слепое пятно в движении толпы…, прямо к тому месту, где должен был сейчас находиться Аррион. Не где он был. Где он ДОЛЖЕН БЫЛ БЫТЬ сейчас, если враг умён.

А враг, чёрт возьми, был умён. Он играл на опережение, на шум, на человеческую природу — смотреть на то, что уже упало и кричит. И именно поэтому, когда мой взгляд, вычислив траекторию, наконец нашёл Арриона, я увидела ровно то, что и ожидала.