Император сделал резкий шаг вперёд, к телу Нерея. Спина прямая, напряжённая, уязвимая, идеальная цель. Его стража, дисциплинированные идиоты, сгрудилась вокруг, но их глаза, их всеглаза, были прикованы к полу. К трупу. Они смотрели туда, куда их направил враг.

И в этот миг, пользуясь их слепотой, онуже двигался.

Паж. Белое пятно, выскользнувшее из-за колонны. Не шёл. Скользил. Беззвучно. Как тень. И в этой тени — короткая, грязная вспышка. Клинок. Стилет. Цель — под левую лопатку. В почку.

«Чёрт… Только не он. Только не эта проклятая птица».

Мысль обожгла изнутри, словно идеальный финал для этого отвратительного бала. И кто тогда оплатит мою сделку? Мёртвый заказчик? Не, такой расклад точно не входит в мои планы.

«Так. Стоп. Соберись. Ты на ринге, дура. Только ринг этот — весь в хрустале и дерьме. Дыши. Думай.»

Голова гудела, в висках стучал тот самый адреналиновый припев. Но где-то под ним, как ритм базовой дроби, застучало холодное, спарринговое «так-так-так». Ринг. Это всего лишь другой ринг. Противник. Цель. Препятствие. Нужно выбрать угол атаки.

Кричать? В этом гвалте меня не услышат. Бежать? Толпа сомкнулась передо мной живой, дышащей, напудренной стеной. Я никогда не пробьюсь.

Придётся лететь. Опять. Боги, как же мне уже все эти акробатические этюды осточертели.

Мысли отключились. Включились рефлексы. Тело уже просчитывало траекторию. Нужен угол атаки. Высота. Рычаг.Глаза метнулись вверх. Ближайшая точка возвышения дубовый стол, ломящийся от десертного безумия. И на нём, как насмешка, — это сахарное чудо юдо под названием «Ласточкино гнездо».

Не побегу. Взберусь.

Резкий толчок, хруст кружева под каблуком, дикий визг дамы, от которой я оттолкнулась. Её крик слился с общим гамом. Рука вперёд на край стола, рывок корпусом вверх. Каблук вонзился в дерево, рассыпая тарталетки, смазывая узор из розовой глазури в грязную мазню. Я выпрямилась во весь рост на шаткой поверхности. Под ногами плясали, поскальзываясь, тарелки; в нос бил удушающий, приторный коктейль из сливок, духов, пота и всеобщей истерики.

«Дикарка! Сумасшедшая! Она разрушает угощения!» — чей-то пронзительный, полный подлинного ужаса вопль пробился сквозь гул. Другой голос, мужской, хрипло проскрипел: «Схватите её! Караул!»

Игнорирую. В моём мире сейчас два объекта: цель (его спина) и угроза (паж, сделавший уже два скользящих шага, его рука с клинком начинает замахиваться для короткого, смертельного тычка). Расстояние — пять метров. Прямая линия перекрыта.

Черт!

Взгляд рванулся выше, к тяжёлой, кованой люстре, похожей на застывший водопад из позолоченных щупалец и хрустальных слёз. Массивная цепь, пышные, причудливо изогнутые рожки со свечами, от которых плясали тени. До неё — три метра вверх и вперёд. Три метра.

Почти как через того чёртова «козла» в школьном спортзале. Старый, облезлый, пахнущий пылью и потом. «Не думай, Ковалева! Прыгай! Ноги вместе, руки вперёд, сгруппироваться!»— орал дядька-тренер, бывший десантник с армейской выправкой и взглядом, способным заставить молодого бойца забыть собственное имя от страха. Спасибо тебе, дядька. За все эти синяки, слёзы и за то, что сейчас, в этом блестящем аду, мое тело помнит, как лететь.

Без раздумий.

Я присела, как пружина, и подо мной с сочным ХРУСЯС развалился в труху весь этот кондитерский позор. Взбитые сливки брызнули в разные стороны, а миндальное «яйцо» с вершины покатилось по столу и шлёпнулось прямиком в напудренный парик какого-то важного старика. Тот аж подпрыгнул, хватаясь за голову, видимо, решил, что это новый вид придворного покушения. Липкая вата облепила сапоги.

«Ну что ж, миссия выполнена. Теперь этот торт точно никого не отравит. Разве что морально.»

И я сделала это. Мощный, отчаянный прыжок вверх и вперёд, всем телом, с вытянутой рукой. Как через того козла. Только вместо матов — мраморный пол в тридцати метрах ниже. А вместо тренера — император со спиной, подставленной под нож.

Полёта не было. Был только толчок. Взрывной, рвущий корсет на вдохе. Пальцы, липкие от крема, нащупали холодный, неустойчивый металл рожка. Мёртвая хватка. Инерция бросила меня вперёд по дуге.

Я раскачалась, как маятник, над ошалевшими, запрокинутыми физиономиями. Рты — круглые дыры в напудренных масках. Снизу донесся новый взрыв звуков: визг, смешанный с возмущёнными криками, кто-то ахнул, увидев, как с моего сапога летят вниз клочья сахарной ваты и капли розового крема.

В высшей точке дуги, когда тело повисло параллельно полу, а в ушах завывал ветер собственного движения, я разжала пальцы. Последнее, что я увидела перед падением, как один из гвардейцев внизу инстинктивно поймал летящий миндальный «птенчик» от торта и замер в полной прострации, не зная, что с ним делать.

И вот оно падение. Стремительное. Неконтролируемое. Цель — точка между спиной императора и вытянутой рукой пажа. Не погасить удар. Принять его. Перевести в своё движение.

Я врезалась в пространство спиной вперёд, словно живой щит. Воздух вырвался из лёгких со свистящим хрипом. Прозвучал глухой, костный ТУК! — моё плечо пришлось точно в грудь пажа, и я услышала, как у него что-то хрустнуло. И сразу — другой звук. Сухой, скребущий, будто гвоздь провели по стеклу, от которого по спине пробежали мурашки и свело скулы.

Ш-И-И-И-К!

Боль прошла по руке яркой, жгучей полосой, но оставила после себя не липкую теплоту крови, а знакомое, глухое онемение и гул, ровно такой, как после мощного блока на ринге, когда противник бьёт по защите. Мышцы вздрогнули и на миг ослабли, но я всё ещё чувствовала пальцы, всё ещё могла сжать кулак.

Стилет, сорвавшись, звякнул о мрамор, отскочил и упал в липкую лужу из розового крема и вина. Из периферии зрения я увидела, как свободная рука пажа, та, что была без клинка и уже тянулась, чтобы вцепиться мне в волосы или лицо, но тут же резко дёрнулась и замерла. На её запястье и пальцах, в сантиметре от моей щеки, мгновенно наросла причудливая, прозрачная корка инея, сковавшая кисть в неестественной, когтистой гримасе. Холодок от неё обжёг кожу.

Аррион. Он не просто обернулся. Он уже действовал.

Всё. Три секунды от стола до обездвиженной куклы. Три секунды, пахнущие сахаром, страхом и… клубничным ликёром, который теперь капал с раскачавшейся люстры мне прямо на макушку. Кап. Кап. Великолепно.

Поднесла руку, чтобы вытереть эту липкую жижу, фу, мерзость. И застыла. По рукаву, от локтя к запястью, змеилась аккуратная, рваная дырка в бархате. А под ней, на металлической сетке Орлетты, лежал ровный, глубокий штрих — серебристый след от лезвия.

«Наручник. Не пробило. Уберег...»— мысль пронеслась облегчённым выдохом. Спасибо, Орлетта. Ты просто гений. Я тебе памятник поставлю. Синяк, конечно, будет с блюдце, но это я и так нарываюсь...