— Отличный выбор, — сказал он, кивнув на мою тарелку. Его глаза, цвета северной морской волны под низким, свинцовым небом, искрились не просто смешинкой, а целым архипелагом весёлых, понимающих огоньков. — Заметил, вы решительно избежали соблазна «Воздушной пенки грёз единорога». Умно и практично. В прошлый раз от неё у вашего графа Орвина было три дня эпического несварения и… весьма ярких, я бы сказал, тревожных видений. Он уверял, что вступил в пространный диалог с портретом своей прабабки о тонкостях налогообложения импорта шёлка и получил от неё увесистую пощёчину складным веером.

Я фыркнула, откусывая сыр. Он оказался острым, честным и твёрдым. Три качества, которых сегодня катастрофически не хватало.

— Глубоко не уважаю, когда прабабки, особенно портретные, лезут с непрошеными финансовыми советами, — парировала я. — Особенно в такой деликатный момент, как пищеварение. Это нарушает все известные законы физики, дипломатии и простого приличия.

Он тихо рассмеялся, низкий, бархатистый звук, в котором слышалось нечто прочное и опасное.

— А вам, я вижу, знакомо не только искусство танца, — он кивнул на нож, которым я мастерски и, главное, с убийственной практичностью отделила упругую кость от дичи, — Но и более приземлённые ремёсла. На моём корабле «Морская тень» первый помощник так же, почти медитативно, разделывал тушу пойманного марлина. Это было… гипнотизирующее зрелище. И немного пугающее. С той же безжалостной концентрацией на результате.

— Жизнь научила, что красота часто кроется в умении быстро и эффективно разделаться с проблемой, — пожала я плечами, чувствуя, как лёгкая улыбка трогает губы. — А что вы, как сторонний наблюдатель, думаете обо всём этом? — я обвела глазами зал, где всё переливалось, звенело и фальшиво смеялось.

— О, я обожаю наблюдать, — ответил он, и его взгляд, ранее дружелюбный, внезапно стал острее, будто высматривал мель или подводную скалу на горизонте. — Для закалённого мореплавателя нет лучше развлечения, чем изучать новые, причудливые экосистемы. Ваш императорский двор, скажу я вам, куда причудливей и сложней любых коралловых рифов с поющими анемонами. И, прошу заметить, — он понизил голос, — Куда как опасней. Здесь самые грозные хищники носят не чешую, а шёлк и бархат, их клыки прикрыты улыбками, а яд подают не в грубых кубках, а в позолоченных, тончайшего фарфора чашах под видом любезности.

Его слова, обёрнутые в лёгкую шутку, повисли в воздухе, и пока они обрабатывались в моей голове, тело уже действовало на автопилоте. Взгляд, будто пущенный по накатанной колее, совершил быстрый, почти незаметный круг: Аррион всё ещё у арочки, но маг отошёл. Виктор... Виктора не видно на прежнем месте. Чёрт.

Внезапно этот напряжённый внутренний диалог был грубо прерван. К нам, словно два надушенных, шелестящих облачка, подплыли две юные дамы в невообразимых нарядах.

— О, мадемуазель Юлия! — прощебетала одна из них, вся в розовых бантах, рюшах и с круглыми, ничего не выражающими глазами, как у глазированного поросёнка на праздничном пасхальном столе. — Мы все просто без ума, так восхищены вашей… э-э-э… оригинальной манерой! Это такой свежий, неожиданный взгляд!

Я чуть не поперхнулась очередным куском сыра. Мадемуазель. Звучало как изысканный, но окончательный диагноз.

— Спасибо, — сказала я, с усилием проглотив. — Я, честно говоря, просто концентрировалась на базовых задачах: не упасть, не запутаться в собственном подоле и ненароком никого им не придушить. Пока, — добавила я с деланной скромностью, — Успешно.

Её подруга, с огромными глазами испуганной лани, которая по ошибке забежала не в лес, а в самую гущу светской гостиной, приложила изящную ручку к груди и шепотом, полным сдерживаемого ужаса и любопытства, спросила:

— А правда, что на вашей далёкой родине женщины… то есть, дамы… дерутся? Совсем как мужчины? На… кулаках?

Я оценила её хрупкие, будто фарфоровые плечики, которые, казалось, затрещат от дуновения сквозняка, и сдержала вздох.

— Ну, знаете ли, драться в принципе может любой, у кого есть хотя бы один кулак и перед ним находится хоть какой-то противник, — сказала я обстоятельно, делая паузу для драматизма. — Вот вы, например, — я наклонилась чуть ближе, и девушка инстинктивно отпрянула, — Если бы на вас, не приведи боги, напал внезапно разъярённый… ну, скажем, вот тот самый торт «Ласточкино гнездо», вы бы ведь стали обороняться? Искали его слабые места? Может, попытались бы выбить дух из его миндальной начинки точным ударом в «солнечное сплетение»?

Девушки захихикали, приняв это за гротескную, но безобидную шутку сумасбродной дикарки, и, потеряв ко мне всякий интерес (решив, видимо, что я не столь опасна, сколь просто нелепа и невоспитанна), упорхнули обратно в море шелестящего шёлка, унося с собой облачко пудры и разочарования.

Капитан Нерей покачал головой, усмехаясь.

— Вы осваиваетесь здесь с пугающей скоростью, — констатировал он. — Как будто с самого рождения знали, как держать курс в этих мутных водах. Метод, я бы сказал, дерзкий — балансировать на грани скандала, но не падать в него. Эффектно.

— О, это не искусство, — парировала я, доедая последний кусок дичи. — Это базовый инстинкт. Когда вокруг одни хищники в кружевах, либо ты учишься пахнуть как они, либо становишься ужином. Я пока выбрала третий вариант — пахнуть перегаром, сыром и угрозой. Сбивает с толку.

Мужчина тихо рассмеялся, и в его глазах мелькнуло неподдельное уважение. Пока он что-то начинал рассказывать про морские суеверия и коварство прибрежных течений, мой взгляд, уже по привычке блуждающий по залу, случайно скользнул вниз, под край стола, заставленного десертными монстрами.

И там, в полумраке, среди лесных ножек и складок скатерти, на меня с неподдельным, живым интересом смотрел маленький мальчик лет пяти, забившийся в укрытие в своём бархатном, немного помятом костюмчике. Он что-то усердно жевал, а в пухлой руке сжимал, как трофей, большой кусок нормального, чёрного хлеба, явно стащенный со «взрослого» стола, подальше от сахарных чудовищ.

Мы секунду молча изучали друг друга — я, телохранитель в блестящем убранстве, и он, маленький партизан в мире взрослого безумия. Потом он, не сводя с меня глаз, указал на мои сапоги липким от варенья пальцем и беззвучно, но очень выразительно, одобрительно кивнул, будто говоря: «Да, это дело».

А затем, сдвинув бровки, показал большим пальцем через плечо на возвышавшееся неподалёку «Ласточкино гнездо», скривился, показательно высунул язык и закатил глаза, изобразив полное, безоговорочное отвращение. Лучшей критики я не слышала за весь вечер.

Я не сдержала широкой, неподдельной улыбки и так же беззвучно, по-своему, ответила ему подмигиванием и лёгким кивком. Вот он — единственный адекватный человек на всём этом балу. Ценит практичность, не ведётся на сладкую мишуру и умеет находить правильные укрытия. Из него вырастет толк.