И вот, почти у заветной цели, я столкнулась… нет, не с человеком — с настоящим архитектурным феноменом. Дама в кринолине таких масштабов, что её юбка могла бы вместить не только оркестр, но и их дальних родственников с духовыми инструментами.

Она медленно, с грацией перегруженного галеона, разворачивалась, и её турнюр, украшенный чем‑то средним между золочёным гнездом и миниатюрной кремлёвской башней, с хрустальными «яйцами» на вершине, выписывал в воздухе угрожающую дугу. На его траектории не мешало бы повесить табличку: «Осторожно! Вращающаяся часть. Зона поражения — пять метров. В случае обрушения кринолина — не звать на помощь, а сразу заказывать катафалку».

Я замерла, оценивая ситуацию с холодным расчётом снайпера. Пролезть под низ? Технически невозможно. Обойти? Потребовалось бы начать вторжение в суверенное пространство соседнего герцогства. Оставалось одно, отскочить и ждать, пока это инерционное бедствие завершит свой маневр, молясь, чтобы «яйца» не сорвались и не устроили поблизости апокалипсис хрустальным дождём.

«И вот я, телохранитель, способный обезвредить наёмника голыми руками, приседаю в роскошном платье, спасаясь от хрустальных яиц на заднице важной дамы. Карьера определённо идёт вверх».

Чудом избежав столкновения, я оказалась в зоне, где царил иной вид безумия — кулинарный. Повар-кондитер, похожий на взволнованного алхимика, стоящего на пороге величайшего открытия (превращения центнера сахара в архитектурный кошмар), с гордостью представлял своё творение группе очарованных дам, похожих на стайку райских птичек у водопоя:

— …а вот венец творения, леди и джентльмены! «Ласточкино гнездо из сахарной ваты, выстланное лепестками фиалок! С яйцами из миндальной пасты и птенчиками из взбитых, томных сливок! Всё полностью съедобно, и каждое яйцо таит в себе ликёрную начинку с сюрпризом!

Я остановилась как вкопанная, разглядывая эту хрупкую, липкую, отдающую приторной сладостью катастрофу. Птенчики, кстати, имели странно осуждающее, даже брезгливое выражение своих сливочных «лиц», будто и они не одобряли собственную участь.

— Очаровательно, — сорвалось у меня вслух, прежде чем мозг успел наложить вето. Голос прозвучал громче, чем планировалось, прорезая придворный шёпот. — А если его ткнуть вилкой, оно запищит? Или, того хуже, начнёт читать проповедь о бренности бытия и тщете мирских услад?

Повар побледнел, как его же белоснежный сливочный крем, украшавший соседний торт. Одна из дам, закутанная в платье, напоминавшее розовое облако, схватившее нервный тик, ахнула и прикрылась веером с такой силой, что с него посыпались блёстки, усеяв пол мелкими, бесполезными искорками.

— Сударыня! — выдохнула она, и в её голосе зазвенела настоящая обида. — Это произведение искусства требует вдумчивого восхищения, а не… не кулинарного вандализма!

— Восхищаюсь, — искренне, почти смиренно сказала я, поймав на себе ещё десяток любопытных и возмущённых взглядов. — Искренне восхищаюсь. Тем, как много свободного времени, мастерства и, простите, сахара ушло на то, чтобы создать нечто, что развалится от одного неловкого взгляда или дуновения сквозняка. Это очень… глубоко. Символично.

Я пожала плечами, ощущая, как стальные рёбра корсета мягко сопротивляются движению, и двинулась дальше, к спасительным, простым очертаниям того, что отдалённо напоминало нормальную, человеческую еду.

По пути мой взгляд, отточенный годами необходимости видеть всё и сразу, работал в привычном режиме: сканирование угроз, оценка обстановки, и... саркастический комментарий на полную катушку, чтобы не сойти с ума от этого позолоченного абсурда.

Виктор – у дальней колонны. Неподвижен, как тёмная гряда в переливчатом море. Смотрит в сторону альвастрийцев. Аррион – окружён кольцом напудренных голов.

Он слушал, кивал, но взгляд его, холодный и острый, методично прорезал пространство, выискивая... меня? Нет. Он сканировал зал, как и я. Хорошо. Значит, не расслабился.

А вот и первая жертва искусства – о, боже...

Дама в чепце, который был не головным убором, а, кажется, целым ульем, мечтающим превратиться в готический собор. Из-под его кружевных, ажурных сводов выбивались иссиня-чёрные локоны, уложенные так высоко и сложно, что, будь здесь потолок чуть пониже, как у моей бабули в деревне, она бы неминуемо оставляла на балках полосы от лака для волос.

Дама что-то оживлённо, с придыханием говорила соседке, и её чудовищный чепец колыхался, как живое, разгневанное существо.

А вон тот пожилой граф с лицом, словно вырезанным из старого, высушенного яблока, ходячая, надушенная ностальгия по эпохе, которую все, включая его, давно и прочно забыли. Его парик был такого ослепительно-белого, неестественного цвета, будто его не просто обильно пудрили, а выварили в едком отбеливателе вместе с последними остатками совести.

На его бархатном, тёмно-бордовом камзоле красовалась вышивка , целое сюжетное полотно, где единороги с неестественно грустными, человеческими глазами в панике убегали от каких-то пушистых, но явно злобных существ, смутно похожих на помесь хорька с декоративной диванной подушкой.

И этот граф смотрел на меня прямо сейчас, его взгляд, мутный и недобрый, скользнул по моему платью, по сапогам, и застыл на лице с таким выражением, будто я и была тем самым недостающим, самым злобным хорьком, только что выскочившим из вышивки и грубо нарушившим хрупкую идиллию его мира.

Наконец я нашла стол с чем-то вменяемым: грубые, сочные куски запечённой дичи, похожей на честное, не приукрашенное мясо, и груду твёрдого, пахнущего жизнью, солью и лугами сыра. Простота была настолько откровенной, что казалась вызовом всему окружающему барокко.

«Так, а где царь птица?»— привычно пробежалась глазами по залу. Нашла у арочки на террасе. Стоит, маг ему что-то докладывает. Слушает, лицо каменное.

Убедившись, что с «главным экспонатом» всё в порядке, я наконец позволила себе роскошь простых вещей. Набрала на тяжёлую фаянсовую тарелку этих грубых, честных кусков дичи и сыра, с наслаждением игнорировала брезгливые взгляды слуг. Для них подобное «самообслуживание» было, видимо, верхом плебейства, недостойным тех, кто порхал в паване. Но для меня отяжелевшая тарелка стала тем самым якорем, что держал меня в реальности посреди этого моря позолоты.

В этот момент ко мне подкатился, словно хорошо оснащённый, уверенный в себе фрегат, ловко лавирующий между айсбергов светской беседы, тот самый веландский посол. Капитан Нерей. Картинка из утреннего инструктажа от Лиры всплыла в голове вместе с её шёпотом: «Он опасен. Умён. И, говорят, может завязать морской узел одной рукой во сне». Сейчас он не выглядел опасным. Скорее, как единственный здравомыслящий наблюдатель в этом аквариуме диковинных рыб.