Воздух между нами натянулся, как струна, готовая взорваться. Я завершила круг и остановилась, не вплотную, но так, что между нашими телами оставалось расстояние в один безумный, невыносимый сантиметр. Расстояние, которого достаточно для приличия, но недостаточно, чтобы погасить пожар, который нас окружал.

Моя ладонь, поднятая на уровень его плеча, скользнула по воздуху в сантиметре от его рукава. Я чувствовала исходящий от него жар, плотный, властный, как само его присутствие. Он обжигал кожу даже на расстоянии, заставляя мурашки пробегать по предплечью.

— Я ничего у тебя не брала, индюк, — прошептала я, — Ты сам всё подносишь на блюдечке. Слава, власть, опасность… — я позволила паузе повиснуть, видя, как его зрачки расширяются, поглощая синеву радужки. — …А ещё себя самого. На том же блюде. И знаешь, что самое смешное?

Моя рука, всё ещё прижатая к его, медленно скользнула вверх. Каждый сантиметр пути становился испытанием, тихим, неотвратимым вторжением в его личное пространство. Пальцы добрались до основания шеи, где под тонкой, горячей кожей трепетно пульсировала жилка.

Подушечки пальцев легли на эту точку почти ласково, чувствуя под тонкой кожей бешеный, животный ритм, бившийся в такт моему собственному сердцу. Это было не прикосновение, а изучение. Тихое, интимное признание его уязвимости и силы одновременно. А потом кончики моих ногтей мягко, но неумолимо впились в кожу. Не чтобы сделать больно. Чтобы оставить след. Чтобы напомнить: у меня тоже есть когти. И они касаются того самого места, где его жизнь течёт наиболее открыто.

— Мне пока интересно смотреть..., — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, чуждо даже мне самой. — ... Но аппетит… приходит во время еды. Ты точно хочешь быть следующим блюдом?

Аррион стоял, словно заворожённый. Каждое движение его тела было ответом, вызовом на мой вызов. Его грудь тяжело вздымалась под тёмным бархатом камзола, и я чувствовала, как напряжены его мышцы, не просто от контроля, а от сдерживания чего-то гораздо более дикого.

В синих глазах бушевала настоящая буря, изумление, восхищение, та самая тёмная, знакомая жадность, которую я видела у фонтана. Но теперь в ней не было ни тени игры. Только чистое, обжигающее намерение.

И это намерение было направлено не на зал, не на трон, а исключительно на меня. Оно сузилось до точки, где наши тела почти соприкасались, и стало физическим ощущением, будто невидимая, тяжёлая рука провела по моему позвоночнику снизу вверх, заставив каждый позвонок отдельно содрогнуться.

Весь бальный зал с его шелестом, духами и осуждением окончательно перестал существовать. Остались только мы и это невыносимое, сметающее всё напряжение, которое висело между нами гуще дыма от тысяч свечей. Оно было осязаемым, плотным, как пар в бане, и таким же обжигающим.

Я почувствовала, как его свободная рука, всё ещё лежавшая у меня на бедре, сжалась сильнее, почти на грани боли. Контраст был оглушительным: грубая сила его пальцев, впившихся в плоть, и это почти невесомое, но тотальное ощущение его желания, обволакивающего меня целиком. Моё собственное дыхание стало глубже, живот под корсетом сжался, а между бёдрами пробежала горячая волна — предательский, окончательный ответ тела.

— Если главным блюдом будешь ты, — голос Арриона сорвался до хриплого шёпота, — То да. Я согласен на роль и закуски, и десерта.

Музыка «Паваны» сделала последний, протяжный аккорд и растворилась в тишине, которую тут же заполнил сдержанный гул, восхищения, зависти и чистого шока. Казалось, само воздух звенел от невысказанных вопросов.

Аррион медленно, с невероятным, видимым лишь мне усилием, разжал пальцы на моём бедре. Его ладонь скользнула с моей талии, оставив на бархате не просто память о тепле, а будто намертво вплавленный в ткань отпечаток.

Он отступил на церемониальный шаг, и маска императора застыла на его лице с такой быстротой, словно её высекли изо льда одним ударом. Лишь в синей глубине глаз, куда теперь не мог заглянуть никто, кроме меня, тлели угольки только что погасшего, но готового вспыхнуть вновь пожара.

И в этот миг, делая ответный поклон и выпрямляясь, я встретила взгляд.

Из тени у высокой колонны, сквозь толпу напудренных париков. Плоский, холодный, как отполированная сталь клинка, который уже извлекли из ножен, но пока не нанесли удар. В нём не было ни капли того ошеломления или восхищения, что читалось на других лицах. Только чистая, концентрированная ненависть. Нацеленная не на императора. На меня.

Виктор.

Воздух, только что тёплый и густой, будто стал тоньше и острее. По спине пробежал холодок, не страх, а сигнал. Чистый, безэмоциональный сигнал опасности, знакомый каждому, кто привык полагаться на инстинкты.

Тело отреагировало само: дыхание стало ровнее и тише, взгляд, начал бегло сканировать пространство вокруг Виктора, кто стоит рядом, куда ведут выходы, нет ли в его позе готовности к движению. Корсет перестал давить, превратившись просто в часть обмундирования.

«Спокойно,— промелькнуло где-то на задворках сознания, пока я совершала всё тот же безупречный, отстранённый поклон. — Ничего не произошло. Ничего не изменилось. Просто... появился новый фактор. Фактор, требующий самого пристального внимания.»

Я плавно отвела глаза, сделав вид, что рассматриваю узор на дальнем витраже. Но периферией зрения уже зафиксировала его положение, его позу, направление его взгляда.

Главное — не подать виду. Не дать понять, что заметила. Но с этой секунды за ним нужно наблюдать. Вдвое внимательнее.

Аррион, повернувшись к залу, поднял руку. Лёгкий, едва заметный жест, но он мгновенно приковал всеобщее внимание.

— Бал открыт, — прозвучал его голос, ровный, уверенный,— Танцы, яства, вино — к услугам наших дорогих гостей. Пусть этот вечер будет полон... взаимопонимания.

Его слова были обращены ко всем, но последний взгляд, брошенный на меня, содержал приватную, кристально ясную инструкцию: « Следи. Отдыхай. И ради бога, ДАВАЙ СЕГОДНЯ БЕЗ ПЕРФОМАНСОВ!»

«Без перформансов. Понял-принял, ваше величество. На сегодня я — эталонный, скучный и невидимый телохранитель. В теории».

Я плавно отступила в тень колонны, растворяясь в пестром, благоухающем потоке гостей, и сделала то, что умею лучше всего, начала наблюдать. Но теперь с двойным фокусом: общая безопасность и он. Виктор.

Тот, чей взгляд, холодный и отточенный, как лезвие под бархатом, только что пообещал мне тихую, методичную расправу. Этот взгляд всё ещё висел на мне невидимой пеленой, и я физически ощущала его тяжесть на затылке, будто кто-то прицелился в основание черепа. Чтобы стряхнуть с себя это ледяное чувство и дать разуму точку опоры, потребовалась простая, приземлённая цель. Например, еда.

«Ну что ж, работа работой, а покушать на халяву — это святое,»— мелькнула в голове спасительная, циничная мысль. Хотя, глядя на эти «вздохи единорогов» и «слёзы фей», «халявой» это можно было назвать с огромной натяжкой. Скорее, гастрономическим театром абсурда, где за казённый счёт кормят названиями, а не едой.

Мой путь к столу с едой напоминал не просто слалом, а полноценную тактическую операцию в условиях перенаселённого, враждебного ландшафта. Пришлось пробиваться сквозь толпу, прокладывая путь к желанному островку нормальности, как ледокол сквозь паковый лёд из шёлка, кружев и напомаженного самолюбия.