Это был не просто приглашение на танец. Это был манифест, высеченный из льда и брошенный к ногам всего двора. Он только что назвал меня своим щитом. Своим взглядом. Публично. На глазах у послов, у аристократов, у всех, кто ещё пару минут назад считал меня дикаркой в странном наряде.

Сердце заколотилось с такой силой, что я услышала его стук в висках, а в горле встал знакомый привкус меди, вкус адреналина и осознания, что тебя только что загнали в идеальную, роскошную ловушку. Из которой, как я давно усвоила, есть только два выхода: сдаться или прорываться вперёд. И первый вариант мне всегда казался идиотским.

Отступать? Сейчас? Когда все эти сотни глаз уже превратили меня в мишень? Не-а. Поздно пить боржоми, когда почки отвалились. Отказаться, означало бы публично опровергнуть его слова, выставить его дураком, сорвать всё, чего он пытался добиться этим спектаклем.

Я глубоко вдохнула, ощущая, как жёсткие объятия корсета сдерживают движение груди. И шагнула вперёд. Не «пошла». Не «двинулась». Шагнула. Как на ринг. Как в ту самую коробку когда-то. Левый каблук врезался в полированный мрамор. Правый следом. Никакой музыки. Никаких па. Только сухой, отчётливый стук. Такт из двух нот.

Третий шаг. Четвёртый. Каждый был громче шёпота, ярче свечей, неумолимее этой дурацкой паваны. Это была не прогулка к партнёру. Это был марш-бросок на территорию врага. И с каждым ударом каблука я будто вытачивала в воздухе невидимую надпись, которую все прочли без слов: Кто заказал хаос? Доставка прибыла. Шоу начинается.

В зале пронёсся сдавленный гул, смесь шока, возмущения и дикого любопытства. Кто-то из старых аристократов побледнел, как его же кружевной воротник. Одна юная дама в нежно-розовом, с грудью, поднятой корсетом почти до подбородка, аукнула тонко и звонко, как подстреленная птичка, и рухнула в глубокий, изящный обморок прямо на пол. Её кавалер засуетился, не зная, то ли ловить даму, то ли сначала подобрать её веер и выпавшую туфельку. Это вызвало лёгкую, нервную волну хихиканья, тут же придушенную.

Аррион не удостоил эту мелодраму даже взглядом. Он повернулся ко мне, и теперь его жест был совершенен, выточен по всем канонам: небольшой, но глубокий поклон, рука, вытянутая ладонью вверх. В лёгком наклоне головы, промелькнуло то самое, знакомое лишь нам двоим:

«Ну, кошечка? Готова к следующему раунду нашего маленького заговора?»

Я посмотрела на его руку, потом медленно, будто у меня действительно был выбор, положила на неё свои пальцы.

— Конечно, ваше величество, — сказала я достаточно громко, чтобы услышали в первых рядах. — Только, чур, я веду.

В зале кто-то подавился, короткий, хриплый звук, похожий на агонию сверчка в банке. Аррион не дрогнул. Он, похоже уже, имел иммунитет к мелким сердечным приступам после моих фраз. Только губы на мгновение искривились в чём-то, что при большом желании можно было счесть за улыбку.

— В этом танце, — прошептал он, подводя меня к центру и кладя вторую руку мне на талию с церемониальной нежностью удава, — Ведёт тот, кто лучше знает шаги. Угадайте с трёх раз.

— О, я знаю шаги, — парировала я, вынужденно следуя за его первым, безупречно скользящим движением, — Шаг раз, не наступить императору на ногу. Шаг два, не дать императору наступить на мою юбку. Шаг три, если наступили, сделать вид, что так и было задумано. Я мастер импровизации.

— Заметно, — его рука на моей талии сжалась чуть сильнее, голос прозвучал прямо у уха, низко и с лёгкой, опасной усмешкой. — Но запомни и четвёртый шаг, кошечка. Тот, на котором я перестаю церемониться и начинаю вести по-настоящему.

Слова повисли в воздухе между нами, острые и горячие, как его дыхание на моей щеке. А в ответ на них из-под сводов полилась музыка.

«Павана» не зазвучала — она разлилась. Густой, тягучий мёд звуков, обволакивающий зал томным, неумолимым ритмом. Она диктовала каждое движение, медленное, церемонное, выверенное до миллиметра. Шаг-пауза. Разворот-замирание. Скольжение, лишённое всякого намёка на скорость.

Но там, где наши тела почти соприкасались, шла совершенно иная война.

Его ладонь на моей талии была не просто точкой касания. Это была демонстрация права. Пальцы впивались в ткань с такой силой, что даже сталь корсета казалась податливой. Мой же ответ был в каждом напряжённом мускуле спины, в каждом чётком, отмеренном шаге, который я делала не благодаря его ведению, а вопреки, нагружая его руку весом своего непокорства.

« О, боги, — мысленно выдохнула я, делая очередной шаг в сторону, —Спасибо, Лира. Спасибо, милая, — беззвучно повторяла я, — За эти три утренних часа, когда ты, заливаясь румянцем, водила меня по покоям, неустанно бормоча: „раз‑и‑два, раз‑и‑два“. Спасибо за этот нелепый счёт, что теперь отстукивает ритм в моих висках, не позволяя сбиться.

Без тебя я наверняка наступила бы ему на ногу — нарочно, со всего размаха. Чтобы этот проклятый бал запомнился ему не только изысканным платьем, но и острой, сводящей с ума болью в пальцах. А теперь приходится изображать прилежную ученицу.».

Мы двигались, как два совершенных механизма, чьи шестерёнки отчаянно пытались провернуть друг друга. Павана превратилась в поле боя под маской благопристойности. Каждый поворот — проверка баланса. Каждое скольжение — скрытая попытка доминирования. Музыка растягивала время, превращая секунды в вечность, а вечность, в пытку осознанием того, насколько близко его бедро, насколько горячо дыхание у виска, насколько властно его тело диктует свой порядок моему.

— Ты знаешь, сколько придворных дам сейчас мечтает оказаться на твоём месте? — шёпот Арриона, низкий и бархатный, просочился сквозь музыку прямо в ухо.

Я сделала разворот, плавный и вынужденный, ведомая его рукой. Моя ладонь легла на его, не для опоры, а как ответ. Кожа к коже, линия жизни к линии жизни.

— Наверное, столько же, сколько мечтает увидеть, как я наступлю тебе на ногу и испорчу эти прекрасные сапоги, — парировала я, и в голосе прозвучала привычная, острая усмешка. — Сплошные доброжелатели.

Император тихо фыркнул. В его глазах, неотрывно следящих за мной, вспыхнули искры. В следующее мгновение его рука соскользнула с талии. Не в сторону. Вниз. Тяжёлая, властная ладонь легла на изгиб бедра, чуть выше того места, где заканчивался разрез платья.

— Они мечтают об одном моём взгляде, — его голос прозвучал тише, гуще, в нём появились хриплые нотки, которые не предназначались для чужих ушей. — А ты..., ты отбираешь всё моё внимание, не оставляя выбора. Наглая. Беспардонная. Дикая кошечка...

Я сделала шаг назад, высвободив бедро из его хватки, и начала обход.

Медленно. С хищной, нарочитой плавностью, не отпуская его взгляда ни на миг. Мой сапог ступил на полированный мрамор с тихим, властным стуком. Потом другой. Я шла вокруг него, как воительница, совершающая ритуальный круг перед схваткой.

Платье, это чудо из стали и бархата, облегало бедра с каждым шагом, подчеркивая линию ноги вплоть до бедер, скрытых, но угадывающихся под слоем ткани. Разрез на юбке расходился чуть шире, обнажая плотную ткань боевых штанов, и этот контраст, роскошь и готовность к грубой силе, был намеренным вызовом. Я чувствовала, как его взгляд скользит по мне, горячий и тяжелый. Он не следил за мной, он ощупывал меня этим взглядом, останавливаясь на изгибе талии, которую он только что держал, на линии плеч, на губах, слегка приоткрытых от ровного, глубокого дыхания.