перед прокажённой. По мере моего движения, как на нелепом параде, мне открывались лица и целые делегации.

Вот группа, от которой слепило глаза — альвастрийцы. Их лидер, невысокий и крепкий, словно вырубленный из скалы, стоял в камзоле, который был не вышит, а, казалось, проращён мельчайшими кристаллами. Они искрились не мягко, а яростно и колко, точно осколки льда в свете факелов.

«Ну здравствуй, ходячая шахта, — пронеслось у меня в голове. — Интересно, если он упадёт, его можно будет собрать и продать на запчасти?»

Его каменное лицо ничего не выражало, но глаза, цвета холодного кремня, методично сканировали зал, будто высчитывали стоимость потолка, несущих балок и моей шокирующей аудиенции в пересчёте на караты.

Рядом замерли, будто две диковинные птицы в зоопарке абсурда, послы Киари. Мужчина и женщина, чьи наряды состояли из тысяч переливчатых перьев, дышащих собственным светом. Они смотрели на меня не с осуждением, а с таким откровенным, детским любопытством, что я чуть не фыркнула.

Чуть поодаль, в ореоле спокойствия, стоял веландец. Высокий, худощавый, с кожей цвета выдержанного дуба. Его одежда была нарочито простой, безупречный кафтан, подпоясанный верёвкой с деревянной пряжкой. Он не шевелился, но его длинные пальцы тихо отстукивали по бокалу сложный, морской ритм.

«Ох, дружище. — мысленно ухмыльнулась я, — Я знаю этот жест. Ты либо считаешь такты, либо составляешь список всех, кто сегодня надел что-то кричаще-нелепое. Держи меня на первом месте, я заслужила.»

И последним, или первым по степени неприятности, мой взгляд наткнулся на илионца. Одинокого, закутанного в простой серый плащ. Его лицо было странно-гладким, вневозрастным, а взгляд… Боги, этот взгляд. Он был не оценкой и не любопытством. Он был знанием. Он скользнул по мне, и у меня возникло стойкое ощущение, что он видит не платье, а каждый стежок Орлетты, не сапоги, а вес моего шага, не лицо, а частоту пульса.

Но всё это, блеск чужих миров, их шепот и их взгляды, было лишь фоном, мишурой.

Потому что в конце зала, на невысоком возвышении, стоял он.

Аррион.

Дыхание перехватило. Он был одет не в золото императора, не в вышитый гербами бархат, а в ночь. В мою ночь. Его камзол был того же густого, сине-фиолетового бархата, что и моё платье , такой же глубины, такого же матового, зловещего блеска.

Только там, где на мне сверкали звёздные искры, на его одежде были вышиты тончайшим серебром льдины, абстрактные, острые, геометричные. И сапоги. Высокие, до колена, практичные, почти такие же, как мои, только мужские. Это не было совпадением. Это была провокация. Дерзкая, наглая и совершенная.

Индюк. Хитрый, безумный, самоуверенный индюк.

Наши взгляды встретились через весь зал, и воздух между нами наэлектризовало. Его взгляд, синий и искрящийся, был полон откровенного, дерзкого веселья:

«Ну что, кошечка? Оценила мой наряд? Пришлось терроризировать Орлетту три часа, чтобы подобрал оттенок в тон. Говорила, что либо я гений, либо сумасшедший. Я склоняюсь к первому. Ты же не станешь спорить с твоим императором при всём честном народе?»

Я не смогла сдержать улыбки. Широкой, непослушной, полной восхищения его наглостью. Мой взгляд ответил ему, сияя смехом:

«Птица, ты выглядишь так, будто собрался не на бал, а на свидание с самой опасной девушкой на свете. И, кажется, очень этим гордишься. Это либо самое глупое, либо самое лучшее, что ты когда-либо делал. Я склоняюсь ко второму. Доволен собой?»

Уголки его глаз задрожали от едва сдерживаемого смеха. В них светилось чистое, детское торжество. Его ответный взгляд был тёплым и игривым:

«Доволен? Я поймал твой взгляд, и ты улыбнулась. Не оскалилась, не зарычала — улыбнулась. Это дороже всех тронов мира. И да, я чертовски хорошо выгляжу в твоих цветах. Признай, тебе нравится.»

Его грудь вздрогнула от беззвучного смеха, и он, неожиданно, подмигнул. Легко, почти по-мальчишески, наклонив голову набок. Будто на миг забыл, что он император, а я его проблемная телохранительница, и мы просто двое заговорщиков, поймавших друг друга на слове. Ну что, кошечка? Попалась?— говорила его внезапно ожившая, насмешливая физиономия. И его левая бровь, чёрт возьми, дёрнулась вверх, закрепляя эффект.

Но этот миг, тёплый, живой, почти простодушный, длился всего одно биение сердца. Легкая улыбка быстро растворилась с его лица, оставив после себя лишь ровную линию губ. Плечи, только что расслабленные, расправились, вобрав в себя тяжесть короны. Подбородок приподнялся до привычного, властного угла. И в синих глазах, где секунду назад искрилось веселье, вспыхнул и тут же застыл знакомый, неумолимый лёд.

Он снова стал Императором. Тем, чьё слово закон, а жест приговор. И как будто сама эта мысль, окончательно утвердившись в нём, потребовала немедленного, зримого воплощения.

Аррион поднял руку. Один, безупречно отточенный жест, который заставил последние звуки в зале замереть в почтительном ужасе. Его голос, низкий, чистый, без единой нотки напряжения, заполнил собой пространство.

— Добро пожаловать, — сказал он, и его слова падали, как отточенные льдинки, чёткие и ясные для каждого. — В этот вечер, когда империя скрепляет старые узы и надеется на новые. Мы собрались здесь не только для танцев. Мы собрались, чтобы увидеть друг друга. Без масок. Без клинков, — его взгляд скользнул по послам, — И чтобы показать, что сила нашей земли, не только в её ледниках и армиях. Она в верности. В доверии. В тех, кто стоит рядом, когда стихает музыка и начинается настоящая жизнь.

— Доверие — это не золотые печати на договорах. Это не клятвы, данные под взглядом предков, — он сделал паузу, и его взгляд, намеренно медленный, вернулся ко мне. — Это готовность поставить на кон всё. Ради того, кто стоит за твоей спиной. И ради того, кто, не зная наших законов, защищает их лучше, чем иные, рождённые в этих стенах.

Он сделал паузу. В зале наступила гробовая тишина.

Такая, что звенело в ушах. Ни шёпота, ни звона бокалов. Даже факелы, казалось, замерли в своих канделябрах, не смея потрескивать.

— По древнему обычаю, первый танец, «Павана Рассвета», открывает хозяин дома с той, кому он доверяет больше всего в этот час, — его рука, изящным, не допускающим возражений жестом, протянулась через пространство, указывая прямо на меня. — Юлия. Мой щит и мой взгляд в слепых зонах этого мира. Удостойте меня чести.

Вот чёрт. Вот это уже серьёзно, царь - птица. Ты что, совсем?— пронеслось в голове, пока я стояла, ощущая на себе тяжесть сотен замерших взглядов. Это уже не игра. Это... назначение. Ты только что прицепил мне на грудь невидимый орден с надписью «самое ценное». И теперь каждый, кто целился в тебя, будет целиться и в меня. Спасибо, конечно, но мог бы и цветами отделаться.