— Прилично, — резюмировала она, и в этом одном слове прозвучала величайшая похвала, на какую она была способна. — Теперь слушайте и запоминайте, как молитву. Линию не портить. Сутулиться запрещено. Разваливаться в кресле запрещено. Держите спину так, будто вас уже прибили гвоздями к этой позе на веки вечные. Ткань сшита для идеального силуэта, а не для того, чтобы скрывать ваши бычьи замашки.

Вы — живая витрина. Ведите себя как манекен, у которого внезапно отросли ноги и появилось чувство глубокого презрения ко всему окружающему.

Она сделала театральную паузу, её взгляд, острый как портновская булавка, вонзился в моё лицо.

— И, ради всех богов, расслабьте челюсть. Вы не на ринге, хотя, глядя на вас, можно подумать, что вас вот-вот объявят чемпионом по зверскому оскалу. Вы скрипите зубами так, что это можно услышать в соседнем королевстве. Улыбаться не обязательно. Смеяться — категорически нет. Но самое главное, не повторяйте вчерашнего подвига с раздеванием. Понятно?

Я фыркнула, почувствовав, как непроизвольно распрямляется спина. Её инструкции были на редкость жизненны. Не «будь прекрасной», а «не позорься и не позорь меня».

С этим я могла согласиться. В каком-то извращённом смысле эта ледяная гарпия, помешанная на геометрии и презрительно щёлкающая языком, была мне гораздо ближе всех этих томных придворных.

С ней всё было честно: я — сложная задача, она — специалист по безнадёжным случаям, который не позволит задаче провалиться с треском. Мы говорили на одном языке — языке «сделано хорошо или не сделано вообще». В другом месте и времени, за парой кружек чего-нибудь обжигающего, мы наверняка бы нашли, что обсудить: от оптимальной толщины подошвы для боксёрки до того, как лучше всего отправить в нокаут чье-то самомнение. Жаль, что здесь и сейчас всё, что она может позволить, — это язвительные инструкции, а я — саркастичное подчинение.

— Поняла. Стоять как истукан. Не скрипеть. И ни в коем случае не снимать ничего, даже если очень захочется.

— Браво. Усвоили базовый курс выживания в приличном обществе. — она бросила оценивающий взгляд на мои волосы, и её лицо исказилось в той самой гримасе профессионального страдания, которую я уже начинала узнавать и почти что ценить.

— А теперь — причёска. И слово «нет» я не воспринимаю. В данный момент ваша голова напоминает гнездо, которое свила очень нервная и неопрятная птица, наслушавшаяся дурных новостей. На фоне всего остального — это безобразие. Лира! Инструменты! Мы превращаем это птичье безумие во что-то, напоминающее человеческую голову.

Что последовало дальше, можно было смело назвать тактической операцией по укрощению хаоса. Лира, дрожащими руками, под чётким, безжалостным руководством Орлетты, совершила чудо. Мои волосы были не заплетены, они были закованы. В идеально гладкую, тугую французскую косу, которая начиналась у виска и, как змея, обвивала голову, чтобы исчезнуть в строгом, безупречном пучке у затылка.

Макияж… о, макияж. Орлетта лично провела кистью с чем-то тёмным и холодным вдоль моих век, заставив взгляд стать глубже и острее. Никакого румянца, никаких блёсток. Только лёгкая матовость кожи, будто припорошенной инеем, и этот акцент на глазах. Губы лишь слегка подчеркнули цветом, близким к естественному, так, чтобы ни у кого не возникло и тени мысли о «накрашенности».

И когда последняя невидимая пылинка была смахнута с плеча, а Лира, рыдая от умиления, выбежала в коридор, настала тишина.

Я не посмотрела в зеркало в последний раз. Не поправила и без того безупречную складку. Я просто повернулась и пошла. Сапоги, бесшумные на ковре, отмеривали расстояние до судьбы короткими, уверенными шагами.

И вот.

Я стояла у огромных, резных дверей в тронный зал.

За ними гудел многоголосый шёпот, лилась музыка, томная, витиеватая, полная нот, которые казались физически неудобными. Оттуда же доносился тяжёлый, сладкий запах цветов, воска, дорогих духов и власти.

Я дышала неглубоко, ровно. Корсет был моим напоминанием о дисциплине. Платье моей новой, блестящей кожей. Сапоги твёрдой почвой под ногами в этом качающемся мире. А в косе, тугой до головной боли, пульсировала вся моя собранная, сконцентрированная энергия. Я была похожа на заведённую пружину, искусно замаскированную под драгоценность.

В голове стучал один и тот же ритм, заменяющий боевой марш: «Не сутулься. Не скрипи. Не снимай. Иди и сделай так, чтобы этот чёртов индюк пожалел, что вообще позвал тебя на этот цирк. Или… чтобы понял, что это было лучшее решение в его жизни».

Я положила ладонь на холодную, полированную древесину двери. Отражение в бликующем лакированном дереве было размытым, но в нём угадывался силуэт незнакомки, строгой, опасной и готовой.

Глубокий вдох. Выдох. Корсет мягко поддался.

Ну что, царь - птица. Лови свой сюрприз.

И я толкнула дверь.

Она поддалась не со скрипом, а с низким, бархатным гулом, точно сама твердыня замка делала глубокий вдох перед тем, как выпустить на сцену главное действующее лицо этого спектакля.

Я сделала шаг в зал. Или, точнее, впечаталась в его позолоченное, переливающееся пространство.

Тронный зал был чудовищно огромен. Сводчатый потолок терялся где-то в дымке, сотканной из тысяч свечей в хрустальных люстрах. Прямо передо мной расстилалось море..., море шёлка, бархата, кружев, напудренных париков, бриллиантовых застёжек и широко раскрытых глаз. Их было сотни. Все они, как один, развернулись ко мне, вытянув шеи, как стая экзотических, перекормленных птиц на насесте.

Я почувствовала на себе их взгляды, не глаза, а именно взгляды. Тысячи острых, цепких щупалец, которые ползли по моему лицу, впивались в платье, в разрез на юбке, в сапоги, в тугую косу. Они оценивали, взвешивали, сравнивали с неким невидимым эталоном и, судя по моментально побелевшим лицам дам и резко поднятым бровям кавалеров, находили дизайн чудовищно несоответствующим.

В голове пронеслось: «Так, Юль. Ты на ринге. Зал — твой противник. Каждый взгляд — хук с дальнего расстояния. Не моргать. Не опускать подбородок. Идти».

Я не стала ждать, пока герольд объявит или кто-то решится нарушить этот леденящий паралич. Я просто пошла. Сапоги, идеально глушащие шаг, отдавались в тишине мягким, но чётким тук-тук по чёрному мраморному полу. Этот звук был громче барабана.

Шёпот начался, как шелест сухих листьев перед ураганом:

«...это она?...»

«...после вчерашнего... осмелилась...»

«...во что это одета?...»

«...это... платье... но на ней...»

«...без парика... и волосы... боги, как просто...»

«...сапоги... видите, сапоги...»

Я шла, глядя прямо перед собой, сквозь толпу, которая расступалась, как красное море