— Объёма? — переспросила я, скептически окидывая взглядом и щётку, и своё отражение. — Лира, посмотри на них. Они как дикий кустарник после шторма. Их длина позволяет сделать три рабочих варианта укладки: «мокрые после душа и чёрт с ними», «взъерошенные ветром и ещё гордые этим» и «а, чёрт, сегодня спарринг, соберу в тугой хвост, чтобы не лезли в глаза». Какой тут, к лешему, объём? Чтобы им придать такую пушистую, томную пышность, нужно, чтобы каждый волосок забыл свою боевую биографию, распрямился, надулся от чванства и начал делать отдельное па в менуэте. Они на такое не способны в принципе. Они как я — практичные, упрямые и признают только гель, лак и железную хватку.

Вид у Лиры стал таким, будто я только что объявила о своём решении пойти на бал в исподнем и килте из шкуры медведя, прихватив для убедительности грушу в зубах. Что, честно говоря, казалось мне куда более разумной и честной идеей.

Спасителем, как это ни парадоксально, оказался стук в дверь. Тот самый, знакомый, высокомерно-нетерпеливый стук костяшками пальцев, от которого даже дерево, кажется, съёживалось. Орлетта.

Она вплыла в ванную комнату не одна. С ней были две помощницы, бледные и безмолвные, как тени, которые несли не просто платье. Они несли Приговор. Завёрнутый в чёрный, шелестящий шёлк.

Сама мадам выглядела, как полководец перед решающей битвой, который знает, что победа возможна, но цена будет чудовищной. На лице, смесь стоического страдания, непоколебимой решимости и того особого презрения, которое испытываешь к материалу, упорно не желающему вести себя как надо.

Её взгляд, острый как булавка, скользнул по мне, по розовой жиже в ванне, по щётке из ласки, и в её глазах мелькнуло что-то вроде профессиональной боли, смешанной с желанием всё это выкинуть в окно и начать заново, с более послушного объекта.

— Всё. На выход, — бросила она Лире и помощницам тоном, не оставляющим места для дискуссий. — Вы только мешаете. Выносите эту… сельскохозяйственную атрибутику. И уберите этот компот. — она брезгливо махнула рукой в сторону ванной.

Когда мы остались наедине, она медленно, с театральным придыханием, развернула шёлк.

И я… обалдела.

Это было не платье. Это был манифест. Манифест на тему «А ВОТ ЧЕРТА С ДВА, СМОГУ!».

Цвет — густой, бархатный, бездонный сине-чёрный, как небо в безлунную ночь в горах. Но при свете он отливал глубоким фиолетом, а в складках таил отсветы цвета запёкшейся крови.

Искры — не блёстки, а крошечные, вкраплённые в ткань кристаллы, которые при малейшем движении должны были давать холодные, короткие вспышки, похожие на отблески звёзд на лезвии. Ткань — не знамо что. Не шёлк, не бархат, а что-то плотное, матовое, но струящееся. И фасон…

— Это гениально, — прошептала я, потому что иначе было нельзя.

Орлетта, впервые за всё наше знакомство, позволила себе тень улыбки. Жестокой, торжествующей улыбки мастера, который только что доказал теорему всем скептикам, и теперь наслаждался их немым потрясением.

— Это анатомия, девушка, — сказала она, и в её голосе звучали стальные нотки, — Анатомия движения, обмана и выживания. Лиф — корсетный, но я выкинула этот дурацкий китовый ус. Здесь, — она провела рукой по изогнутым, тонким пластинам, вшитым в подкладку, — Гибкая сталь от лучших клинков, оправленная в закалённый шёлк. Он будет держать форму, но не сдавит вам рёбра в труху, когда вы вздумаете дышать или, не дай боги, драться. — она ткнула пальцем в место под грудью. — Здесь, между слоями, сплетена сетка из волокон горного паука и тончайшей серебряной проволоки. Не пробить ножом, не прошить стрелой. Юбка…

Она взяла за роскошный, многослойный подол и резко дёрнула вбок по специальному шву. Раздался тихий, шёлковый р-р-р-раз, похожий на звук разрезаемого воздуха, и пышная юбка разделилась почти до бедра, обнажив…, прекрасный, знакомый, родной разрез на тех самых, моих, боевых штанах из ткани цвета мокрого камня. Они не выглядели чужеродно. Казалось, платье было создано именно как роскошный чехол для них.

— Быстрый съём, — безжалостно констатировала Орлетта. — Четыре скрытых застёжки. Освобождает ноги за две секунды. На случай, если придётся бежать, драться или просто сбежать от идиота, который будет слишком назойливо восхищаться подолом. Рукава…

Она показала на изящные, облегающие предплечье рукава-фонарики, расшитые таким же, почти невидимым узором.

— … съёмные. На крошечных, крепких как грех, магнитных застёжках. Под ними, тончайшая, но плотная подкладка из той же сетки, усиленная на локтях и запястьях пластинами из вулканического стекла. Чтобы смягчить удар, но не стеснить. Броня должна быть второй кожей, а не клеткой.

— И, наконец, обувь, — Орлетта вытащила из складок шёлка пару… нет, не туфель. Сапог.

Высоких, до колена, но таких невероятно изящных. Каблук — широкий, устойчивый, сантиметра четыре, не больше, с рифлёной подошвой. Идеально для того, чтобы сломать нос наглецу, но не для того, чтобы сломать себе шею на паркете.

Я стояла и смотрела на это чудо инженерной, портновской и, чёрт побери, стратегической мысли. В голове крутилась только одна, ясная как удар колокола, фраза:

«Индюк, ты заплатишь за это своим ледяным сердцем, почкой и половиной казны. И оно того стоит».

— Ну? — в голосе Орлетты вновь зазвучал стальной лязг. — Будем примерять или продолжим любоваться, как вы сидите в луже, похожей на компот из полежавших фруктов?

Процесс облачения напоминал подготовку космонавта к выходу в открытый космос. Только космонавта, которого одновременно пытаются задушить прекрасным.

Корсет, несмотря на все заверения, был битвой. Орлетта затягивала шнуровку с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба империи.

— Дышите, — командовала она.

— Я… пытаюсь… — сипела я, хватаясь за стол. — Но, кажется, вы… завязали мой… последний вдох… бантиком…

— Прекрасно. Он должен быть тугой, как ваша совесть после вчерашнего представления с доспехами. Идеально.

Потом на меня надели платье. Ткань оказалась прохладной и удивительно тяжёлой. Оно не болталось, а лежало, как доспех. Обтекало плечи, подчёркивало талию (боги, у меня, оказывается, была талия, и довольно-таки осиная!), и струилось вниз мягкими, но абсолютно контролируемыми волнами. Сапоги обняли ноги как вторая кожа.

Орлетта застегнула последнюю магнитную застёжку на рукаве, поправила невидимую складку на плече, от которой, казалось, зависел баланс всей вселенной, и… отступила на шаг. Её критический, испепеляющий взгляд, сканирующий каждый миллиметр, скользнул от макушки до носков сапог. Она крутила меня, щёлкала языком, дёргала за подол, поправляла пояс, и наконец… кивнула. Один раз. Как полководец, довольный безупречным построением войск перед битвой.